Дальше.

…самое мерзкое награждение во всей его жизни…

      Виктор молча обводит взглядом толпу людей, что крутятся вокруг в безумном, глупом ритме. Всё выглядит таким размытым, просто не удается сфокусировать взгляд хоть на чем-нибудь. В руке он сжимает новенькую награду — такую красивую, блестящую, серебряную медаль.       Он слышит своё имя. Слышит, как кто-то окликает его то-ли со спины, то-ли, наоборот, стоя перед ним, стараясь привлечь внимание. Наверное, какой-нибудь случайный журналист. Опять, опять эти люди. О, да, конечно, как они, должно быть, рады сенсации: Виктор Романов, "Золотой фигурист", занял, наконец, за столько-то лет, второе место! Сколько же заголовков будут тошнотворно пестрить подобными темами, сколько статей выйдет об этом, сколько раз ему зададут вопросы на разных интервью!       Это начнется совсем скоро, уже утром, через несколько часов, Витя, вероятно, будет читать такую заметку в новостях. Первую, вторую, за ними ещё и ещё…       Но это потом.       А сейчас, этот голос раздается эхом, звучит словно из-за стены. Стены невидимой стеклянной клетки, что будто бы возникла за долю секунды между Виктором и людьми вокруг. Маска спокойствия дается очень тяжело, держать её сложнее с каждой минутой прибывания в этом большом зале. В просторном, прохладном, шумном месте, где Витя уже начинает задыхаться.       Как бы не старался блондин «держать» лицо, изображать эту фальшивую, самую лживую из всех когда-либо появлявшихся, гримасу спокойствия, то и дело поджимая губы и незаметно впивая пальцы в собственные ладони, пока руки находились в карманах олимпийки, но всё-таки силы на это постепенно кончались. Стоит отдать должное спортсмену: спустя десять минут с оглашения результатов и награждения, спустя десять минут с получения этой чертовой медали за второе место, он всё ещё держится. И, на самом деле, даже немного дольше, ведь такой исход для Романова был очевиден, когда он, стоило музыке их с Ерёминой произвольной программы закончиться, осознал количество ошибок во время выступления, пусть тогда ещё и не хотел признавать всё происходящее.       Больше всего выдают мужчину глаза. Глаза, которые, будучи такими необычными с самого рождения, всегда привлекали внимание людей. Яркие, голубые, как аквамарин, с молодой, живой искрой воодушевления и любви ко всему миру. Сейчас же они кажутся почти что серыми и скучными, словно стекающие по окну капли дождя. Последний раз взгляд Романова становился таким год назад, на прошлых одиночных соревнованиях России; до этого, наверное — никогда.       Нет. Ни в коем случае нельзя, чтоб кто-то заметил, угадал хоть маленькую частичку мыслей фигуриста в этот момент. Он же чувствует, что во рту уже совсем сухо, голова просто раскалывается и кружится из-за самоистязаний, сдерживания такого количество мыслей и чувств, а в груди совсем не хватает воздуха. Уйти. Нужно уйти.       Романов, поспешно протискиваясь среди рядов людей, стараясь по возможности как бы невзначай прятать лицо за прядями белоснежных длинных волос, уже даже преодолевает расстояние в несколько метров к раздевалке, как в противоположной части коридора видит фигуристку. Напарницу, уже бывшую, которая так сильно его подвела, и которую он подвел не меньше.       Виктор замирает на месте, когда смотрит, как она улыбается, как обнимает своего брата, как слушает похвалы от родителей. Их радостные голоса долетают даже сюда, некоторые слова Витя отчетливо слышит, и они врезаются в кожу и куда-то под неё.       Что это такое? За что? Почему эта девушка сейчас получает эту поддержку, всё это слушает? Это же… Это же второе место! Как можно ему радоваться?! Почему её хвалят, черт возьми?! И… Почему никто не может так же поддержать его? Разве это справедливо, разве ему это не нужно?! Да просто некому, вот и всё…       Витя буквально вздрагивает от такой обиды, чувствует, как его начинает потряхивать прямо на месте. К груди подбирается это ненавистное чувство, это осознание полного одиночества, полной беспомощности. Он знает, знает, что к нему никто не придет, не запрыгнет на плечи со спины, не скажет, каким чудесным выглядело выступление, как гордится, не… Никто не придёт, потому что никого нет.       Но стоит только Ульяне обернуться, на секунду зацепить парня взглядом, как он тут же резко поворачивает голову в случайную сторону, лишь бы не встречаться с ней, больше, желательно, никогда, и быстрыми, большими шагами направляется туда, куда и шёл.       Сейчас в раздевалку. Потом — куда угодно, только б не видеть ничего из этого, поскорее закончить день. Просто несправедливо!       А ведь… Ромашкина тогда, тринадцать лет назад, когда ещё совсем юный фигурист, получивший свою первую и единственную до сегодняшнего дня серебряную медаль, абсолютно разбитый сидел в раздевалке, тоже его хвалила. Улыбалась, даже смеялась, кажется, с искренней радостью поздравляя своего ученика. За второе место, за то, что кто-то другой был лучше. Вот же дура…

"Ты такой сильный фигурист, но такой глупый ребенок, Витенька… Да на тебе лица нет, просто ужас, ты себя так мучаешь, и ведь ни за что!.. Это твои первые, самые первые региональные, в четырнадцать лет, представь, и сразу же второе место!.. Ты обошел кучу других!.. Вот в следующий раз вообще вернешься и заберешь первое, будешь лучше всех… Да ты и так у меня самый-самый лучший!.. Хэй, ты меня вообще слушаешь?! Романов, бессовестный, я кому это всё?!.."

      А Витя тогда действительно не слушал, пропустил почти всё мимо ушей, а эти обрывки пламенной речи тренера —единственное, что помнилось.       Как же сейчас не хватает этой радости Мэрриет, как не хватает этих её слов… Глупых, совершенно противоречащих всем убеждением Виктора, как фигуриста. Не хватает. А он подвёл её снова, подвел второй раз, и, более того, посмел сделать это, когда той уже нет в живых. Ещё хуже…       Руки, чуть влажные от переживаний, скользят по ботинкам коньков в попытках стянуть их с ног. Романов совсем забыл о шнуровке, не расслабил её даже немного, и, разумеется, у него не выходит. Он тут же понимает свою ошибку, злится неимоверно на свою невнимательность, бьёт кулаком по носу ботинка. Не больно, но Витя тут же отмечает, какое глупое действие только что совершил, недопустимо пойдя на поводу у злости, и теперь начинает корить себя уже за это. Никогда, никогда он не позволял себе дубасить по льду во время падения, по конькам, по борту — да совсем никогда так не делал, контролировал себя.       Ещё один удар, но уже сильнее и по деревянной скамейке. На этот раз чувствуется, на этот раз больно. — Это ещё что за выкрутасы, Виктор? — бессильно опустив руки и согнувшись, хриплым голосом шепчет он сам себе.

Нельзя.

      Спортсмен хочет одного — сбежать как можно быстрее. Сбежать от журналистов, от судей, от других фигуристов, что вот-вот могут нагрянуть в раздевалку, от зрителей, от Ульяны Ерёминой и от своих мерзких, навязчивых мысленных обвинений в собственную сторону. Хочет сбежать, спрятаться, и никогда, никогда больше не появиться на людях.       Руки трясутся с каждой секундой всё сильнее, из-за чего второй конёк просто не удаётся развязать уже на протяжении целой минуты. От этого, в свою очередь, мандраж подступает с новой силой, ещё быстрее.       В глаза темнеет. Виктор пугается, боясь так не вовремя упасть прямо здесь без сознания, но уже через мгновенье понимает, что это вовсе не знакомое предобморочное состояние. Это — слезы.       Он тут же в панике начинает тереть глаза, надавливая с такой силой, что становится больно физически. Убрать, убрать, срочно убрать все следы этой подступающей истерики. На пальцах остаются тёмные пятна от макияжа. Вот же чёрт, он не подумал, что тушь не водостойкая.       И даже несмотря на эти жалкие попытки, несколько капель падают на пол, за ними ещё и ещё, всё больше и больше. В горло множеством игл впивается настоящая паника вперемешку с истерикой.       Сейчас зайдут. Увидят, всё увидят. Увидят, что вот, он, взрослый мужчина, фигурист, на счету которого десятки “золотых” соревнований, рыдает, как маленький ребёнок, из-за справедливого второго места. Это глупо, это невероятно глупо и так стыдно!       Обида на всех и себя больше всего, ужасная боль из-за поражения, стыд, осознание, что это событие не оставит в покое ещё долгое время ни одно новостное издание, и прочее, прочее, накрывает парня большим цунами. Он уже не знал, отчего ему становилось хуже: от проигрыша и настоящего момента, от последствий или от собственной реакции. Неужели он настолько слаб, что не может даже должным образом принять поражение?!       Ощущения сейчас сильно отличаются от тех, что были в четырнадцать. Сейчас всё хуже. Ничтожество, не способное удержать свою позицию.       В этот жуткий момент у Виктора появляется стойкое чувство, что все заслуги прошлых лет – иллюзия. Настоящая только эта медаль, сверкающая серебряным цветом и умножающаяся в несколько раз из-за заполнивших глаза слёз.       Боже, только бы никто не вошёл, пожалуйста, пусть они останутся ещё совсем ненадолго там, снаружи, в реальном мире живых людей, пусть дадут ему, Виктору Романову, побыть здесь! Второе место, второе место...       А если это и правда конец? Сейчас, в затянувшийся миг, когда эмоции – такие редкие командиры для этого человека – одерживают над мужчиной верх, Виктор видит только один дальнейший исход.       Двадцать семь лет, через два дня — двадцать восемь. Огромный, невероятный возраст для такого вида спорта. Это понимали все вокруг, это понимал сам Романов. Отпускать фигурное катание и своё место в нём он не хотел никак. Как самонадеянно! Мерзко становилось от своей «самовлюбленности», глупой самоуверенности, вышедшей боком только сейчас. Самонадеянно это было уже года три точно, но тогда российский фигурист с мировым именем ещё оправдывал свое желание оставаться дольше на пьедестале, держа в своих руках исключительно золотые награды. Теперь же... Проигрыш. В этот раз не справился. Больше не дотягивает. А что дальше?       И ведь именно сейчас почему-то больно резанули память слухи, давностью в полгода, если не больше, о том, что Романов завершает свою карьеру. Он как-то пропустил их мимо ушей в самый разгар, озабоченный сначала смертью и похоронами Ромашкиной, потом расставанием с самой близкой подругой, да и после нашлись заботы. И вот, самое же время им было всплыть такими яркими высказываниями других, совсем незнакомых ему, но якобы знающих всё людей!       Они ведь не могли взяться из ниоткуда, верно? Если это был намёк? Все, все: зрители, судьи, соперники — все видели, что выступление на предыдущих соревнованиях, те короткая с произвольной, исполненные ровно год назад — так иронично совпали даты — семнадцатого и девятнадцатого декабря, были значительно слабее всех прошлых.

      Это была смерть, смерть близкого, потеря всего за неделю до программы…

      "Смерть Ромашкиной он взял себе в оправдание!" — вот, что сейчас заполняет мысли Вити. В этот момент полной опустошённости и разочарования в себе, он в этом уверен. Тогда было золото. Заслуженное по мнению судей, но не оправдавшее планку самого фигуриста. То был худший прокат за многие годы. Был, до сегодняшнего дня. Теперь этот.       Заканчивать Виктор всё-таки не хотел, даже сейчас, но было ощущение, что решение уже принято за него…       Неужели и правда сдаёт позиции?.. — Нет, нет же, нет… — бормочет парень, мотая головой и отрицая все свои мысли.       Виктор зажимает рот рукой, понимая, что нельзя издавать ни единого звука — стены для такого слишком тонкие. Он хватает капюшон куртки, уже надетой прямо поверх серо-голубого блестящего костюма, натягивает его на себя и тут же, согнувшись ещё сильнее, как, казалось, невозможно, последний раз рывком тянет шнурок конька...       ...Он не помнит, как собрал оставшиеся вещи. На скорую руку, в абсолютном тумане, что теперь ощущался простым провалом в памяти, и со стеной слёз на глазах. Скорее всего что-то забыл, даже уверен в этом. Помнит только то, что никто так и не вошёл за те две-три минуты. Удачливый Виктор человек, однако. Романов выскакивает на улицу и уже буквально бежит от ледовой арены прочь.       Девятнадцатое декабря, а на улице плюсовая температура — редкость, но не из приятных: жуткая непогода, и снежинки с холодными каплями, которые, к тому же, так старательно разносит в стороны сильный ветер, летят прямо в лицо, забираются под капюшон и в карманы. Виктор жмурится, проклиная мерзкую кашу из дождя и снега, но не останавливается. — Конечно же, чудесная погода. Я же в чертовой мелодраме! — шипит сквозь зубы Витя. Ускоряется.       Плевать, что дорога скользкая. Плевать, что темно. Плевать, что опасно перебегать через дорогу в чёрной куртке, совсем не глядя по сторонам. Виктор не воспринимает голоса людей вокруг, не воспринимает шум дождя, не воспринимает оглушающий гудок и скрип шин машины, резко затормозившей в нескольких сантиметрах сбоку от него — он об этом даже не вспомнит. Лишь в голове всё крутятся и крутятся самые мерзкие вопрос той части его личности, которая не прощала ни одну ошибку.       "Хренов экспериментатор! Живется ему скучно, видите ли! Ну и кто тебя тянул лезть в парное? Кто тебя там ждал? Кто звал? Доказал себе что-нибудь? Какой молодец! Наигрался-то хоть теперь?! Да ты просто идиот, выставивший себя посмешищем в глаза всех фанатов, всех зрителей! И правда, больше совсем ни на что не способен! Твоя эпоха прямо на твоих глазах проходит, смирись с этим! Нет."       Последнее слово звучит отчетливо и невероятно спокойно. Нет, не так — опустошенно, но уверенно, что, впрочем, не так сильно отличается. Виктор останавливается и понимает, что стоит-то перед своим подъездом, уже сжимая связку ключей в замерзшей до ужаса, побелевшей ещё сильнее, чем обычно, руке. Выглядит так, будто ещё чуть-чуть, и острый, впивающийся прямо в ладонь ключик от почтового ящика, проткнет кожу и вниз на серый снег начнёт капать кровь. Может, именно эта боль и отрезвляет…       Витя неосознанно оглядывается по сторонам. Что ж, единственный, кто составляет ему компанию в такое позднее время — фонарь рядом с бордюром. — Нет, — повторяет спортсмен уже вслух. Тихо, но твёрдо.       У Виктора есть чуть больше месяца до одиночных соревнований России. Он будет участвовать. Участвовать с этими же программами, с этим уровнем сложности, лишь немного изменив их под одиночное. Исполнит так, как исполняет их фигурист, прозванный Русским Ангелом. Так, как исполняет их Виктор Романов.       Мужчина пихает руку в карман и чувствует холод от металлического предмета. Медаль... Нужно повесить её на отдельное, видное место.

Тренировка завтра в восемь.