Может, стоит поверить?

Привычный приглушённый синеватый свет расслабляет, а музыка где-то на фоне уже не бьёт так сильно по ушам. Внутри несколько шотов водки, смешанных с приторно-сладкими коктейлями, — да, завтра будет плохо, впрочем, как обычно, но зато сейчас хорошо и можно ни о чём не думать. Серёжа прикрывает глаза, откидываясь на спинку дивана, и пальцами выстукивает знакомую мелодию. Ещё один обжигающий глоток — теперь можно встать с насиженного места и утонуть в толпе, размахивающей руками в разные стороны. Тесно и жарко, но всё ещё расслабляет, когда Пешков сам, повинуясь непроизвольному желанию поддаться этому потоку, начинает двигаться в такт. Совершенно плевать, кто там дёргается на сцене, пытаясь петь, — обычно в такие клубы адекватных музыкантов не зовут — здесь только второсортные рэперы, кричащие во всё горло, но пьяной и, скорее всего, накуренной молодёжи нравится: какая разница, под чьи оглушающие рёвы танцевать невпопад. Мигающий свет — смерть эпилептика, доза алкоголя в крови — отправная точка очередного ночного трипа, милый мальчик с горящими глазами, двигающий бёдрами совсем рядом, — мечта и цель. В подобных заведениях концентрация возбуждения на пределе, а чувство избирательности посылается к хуям, когда случайно замечаешь кого-нибудь симпатичного. Поэтому Серёжа и тусуется в клубах где-то на окраине Москвы: легкодоступный алкоголь не первого сорта и не менее легкодоступные мальчики, которые правда цепляют, по крайней мере, первые минут сорок. Пешков как-то по-хозяйски, совершенно не заботясь о личном пространстве паренька, тянется к чужой талии и почти вплотную подходит, опаляя шею горячим дыханием. У Серёжи вообще не существует такого понятия, как запретная зона — он обычно берёт всё, что хочет, не переживает ни о чём, даже о собственном благополучии, если честно. Хочешь — действуй, главное, себе ни в чём не отказывай и получай удовольствие в моменте. Музыка всё ещё орёт, пульсируя где-то в ушах единой звуковой волной, которая сильнее даёт в затуманенный мозг. Серёжа изучает руками чужое тело, скорее инстинктивно, чем намеренно — это прелюдии, такие привычные, но уже осточертевшие. Оба ведь понимают, что эти нежности не сдались никому: Серёжа хочет выебать, сладкий мальчик с длинной, спадающей на глаза чёлкой — быть выебанным. «Вот и всё, сегодня на продуктивном», — думает Серёжа. Десять минут телодвижений на ненавистном танцполе, и очередной сладкий мальчик уже поплыл. Паренёк почти на руках Пешкова повисает и жадно шею целует, длинными ноготками пробираясь под футболку. С такой ангельской, почти детской внешностью ему бы в модели — глазки зелёные к потолку возводит и хочется весь мир к его длинным ногам положить. Но нет, он в этом грязном, богом забытом месте на ушко стонет по-шлюшьи и губы до крови кусает от нетерпения. Серёжа его обратно на диван тянет, усаживая совсем близко с собой. Парень и не сопротивляется, ладошкой изящной по коленке Серёжиной ведёт, сжимая чуть-чуть, нежно совсем так. — Пить будешь? — Пешков от губ чужих отрывается и бокал с коктейлем протягивает. Эта приторная мерзость — самое то для такого, как этот мальчишка. Серёжа уверен, ему лет восемнадцать, совсем зелёный ещё, вечно красивый с какой-то скрытой грустью в глазах, заметной даже сейчас, сквозь призму возбуждения и расширенных зрачков. — Не, спасибо, — и лезет опять, жадно языком пухловатые губы облизывая. — Да не парься ты, не подмешивал ничего. Хочешь, новый закажу? Парень глазки щурит недоверчиво, но стакан из чужих рук принимает и отпивает из трубочки, почти элегантно мизинец отставляя. Вишнёвый сок и что-то алкогольное смешивается в организме, и он улыбается пьяно, снова руками под футболку залезть пытается, как будто тепло ищет, совсем как щенок, выброшенный на улицу. Но Серёже вообще-то плевать, что там внутри, — ему нравится носик вздёрнутый, ротик приоткрытый, фигура такая по-женски изящная. Кому есть дело до души и проблем, когда обоих интересует только секс. — Я Ваня, кстати. — Веришь, нет, мне пофиг, Вань. Если тебе от этого легче — Серёжа. — Ну не интересует его, кого он ебёт, — зачем память напрягать, имена какие-то запоминать. Потом в голове что-то всплывать будет, на подкорке это нежное «Ваня» засядет и привкусом вишнёвого коктейля будет отдавать. Такого сложно забыть, именно поэтому Серёжа будет сильно стараться даже не запоминать. Красивых много, желающих поебаться ещё больше, но в сердце впускать — нет. Слишком сложно, больно и рискованно. Но, когда взгляд падает на соседний диванчик, на котором двухметровый парень сидит и миловидную девочку по волосам гладит со всей нежностью и любовью во взгляде, внутри что-то щемит. Серёжа морщится, пытаясь выжечь эту картинку из сознания, но она засела слишком глубоко — хочется ещё сильнее забыться и нажать кнопку «стереть без сохранения». Там забота и переживания, там чувства и едва ощутимые касания. У него возбуждение и животная страсть, свежие засосы на нежной Ваниной шее и секс на одну ночь. Каждый раз думать об этом не хочется, но рассудок играет против и как бы специально разжигает в голове самые неприятные воспоминания. В голове красной строкой пробегает девиз всей его недолгой жизни: «один-один-один», — ведь так легче и правильнее. Но на контрасте ощутимо больнее: его ни разу не любили — его всегда хотели; он никогда не чувствовал — он постоянно убегал. Серёжа за ворот футболки притягивает раскрасневшегося Ваню ближе и совсем не ласково сжимает чужие бёдра. Ванечка даже скулит в поцелуй от неожиданно жадных касаний, но не возникает, лишь продолжая медленно выводить узоры на чужой спине. В его движениях нет привычной всем дерзости и животной страсти — он на боль отвечает сладким-сладким поцелуем и носом по шее ведёт, улыбается, как ангел, взгляд пряча за полуопущенными ресницами. Непривычно. Странно. Нравится. — Вань, что ты здесь забыл? — Серёжа отстраняется и заглядывает в лицо напротив с искренним удивлением. — Я? В смысле? — Ты не из этого мира. Тебе бы вот такие коктейльчики с сиропом вместо водки попивать и обниматься с кем-нибудь под мелодрамы. Ваня смотрит неуверенно и край свитшота теребит. Он ведь сам как в мелодрамах мечтает встретить кого-нибудь чисто случайно, влюбиться по уши и целовать нежно, на ушко что-то приятное говорить, счастьем делиться. Но розовые мечты растоптали. Оказывается, любить никто не хочет, никому нахуй не сдались Ванины закаты на крыше и поцелуи под дождём. Вместо романтики из подростковых фильмов здесь есть только грязное «пиздец ты охуенный» во время очередного оргазма с очередным незнакомцем на ночь и россыпь синяков по всему телу. Ванечка просто хотел подарить свою любовь кому-нибудь и получить хоть немного взаимности — получил образ красивой шлюхи и пустоту внутри. — Ты чего молчишь? Эй. — Серёжа в бок пихает залипшего в одну точку Ваню и щёлкает перед глазами, приводя в чувство. Возбуждения уже нет — испарилось вместе с проделками пьяного рассудка и осознания своей ничтожности. Непонятно зачем Пешков вообще продолжает здесь сидеть, вечер всё равно испорчен, но шмыгающий носом Ваня заставляет задержаться. — Никто не хочет обниматься под мелодрамы, понимаешь? Все ведь, как ты, хотят выебать и оставить, кому интересны эти девчачьи сопли. — Он поднимает пустой взгляд на Серёжу, и Пешков даже замирает — вот она, та скрытая грусть, сейчас заполонила зелёные омуты. Там крик о помощи и боль, такая же, как внутри у самого Серёжи. Пешков усмехается, почему-то неожиданно понимая, что с этим Ваней они слишком похожи, кажется. Его бы приласкать сейчас и сказать, что всё обязательно будет хорошо, полюбят, точно-точно полюбят, но врать не хочется. Не сейчас. Не Ване с пустотой и отчаянием в глазах. Ведь Серёжа сам не знает, существует ли вообще эта мнимая любовь: о ней на каждом углу кричат, но почему-то встретить её никак не получается. — В жизни много всего другого, что объективно полезнее. — Ты ведь сам не веришь в это. — Ваня улыбается грустно немного и поправляет взлохмаченные волосы. — Главное, ты поверь и не накручивай себя. — Серёжа по-дружески похлопывает по плечу и встаёт с дивана. Скоро он начнёт трезветь, и тогда всё станет ещё хуже — нужно валить отсюда, пока не поздно. Ваня кивает на прощание, провожая нового знакомого взглядом, и снова отпивает из бокала, смешивая вишнёвый сок с кровью от искусанных губ.

***

Вечерами холодно засыпать одному, по ночам страшно от вечных кошмаров, утром тяжело, потому что смысл жизни давно куда-то испарился. Серёжа всё так же по вечерам зависает в стрёмных клубах, ищет не отношений, а лишь чувства собственной важности, когда прижимает к себе пьяного мальчика и ловит губами чужие стоны — так всё ещё легче, так кажется правильнее. Но всё равно подсознательно избегает того места, где когда-то встретил милого Ванечку с грустными глазами. Серёжа не пьёт вишнёвые коктейли, потому что они продолжают напоминать о сладких поцелуях и искусанных губах, о том, что где-то всё ещё есть шанс помочь и самому стать счастливее. Потому что никогда нельзя запоминать чужие имена, если не собираешься видеться ещё, потому что пьяный мозг всегда сравнивает, и ни один симпатичный парнишка, готовый встать на коленки по одному Серёжиному жесту, не затмит это всеобъемлющее желание подарить свою любовь кому-то, а оно присуще только Ване, так неожиданно встретившемуся на жизненном пути. Две чёртовы недели этот ангельский образ не выходит из головы, и Серёжа сначала жалеет, что вообще подпустил ближе, чем надо, потом вливает в себя алкоголя больше, чем обычно, злится, зарывается в чужие волосы, не такие мягкие, целует чужие губы, пытаясь забыть и не вспоминать больше. Но не получается нихуя. Потому что было слишком нежно и непривычно, потому что хочется пожалеть и обнять, прижать к себе и никуда не отпускать. Когда долго не видишь в чужих глазах ничего, кроме желания, то перестаёшь верить, что по-другому бывает. А потом неожиданно встречаешь, и всё переворачивается с ног на голову. Сердце просит ухватиться за спасительную соломинку, но мозг кричит об опасности, молит остановиться и не менять привычный жизненный уклад. Последний глоток водки, которая уже не пьянит, а лишь отдаётся лёгким теплом в горле, и Серёжа бросает вызов судьбе — зачем что-то решать, когда можно прикинуться фаталистом и скинуть всю ответственность на волю случая. Он снова едет в тот самый клуб, попутно продолжая топить последние остатки разума в сорокоградусном алкоголе, — чем меньше сознательных мыслей в голове, тем проще творить хуйню, доверяя сердцу и посылая нахуй мозг. Опять тесно и душно, куча народу, хочется сбежать отсюда и вдохнуть глоток свежего ночного воздуха, но Серёжа продолжает бегать глазами по переполненному танцполу и искать одного-единственного. Нет. Вани здесь нет, и уже сама судьба, видимо, просит перестать на что-то надеяться и продолжить своё бесцельное существование. Но смириться почему-то не получается, и Серёжа продолжает заглядывать в чужие лица, ища знакомую улыбку. На что вообще он рассчитывал, когда спустя полмесяца поехал искать мальчика, которого видел-то в жизни однажды? Инфантильно и глупо, но зато теперь можно оправдываться перед самим собой: он пытался, просто не сложилось. Теперь можно по привычному сценарию обосноваться на протёртом диванчике, выпить ещё и продолжить сверлить глазами танцпол, на этот раз уже не надеясь встретиться взглядом с тем, кого почему-то вновь хочется увидеть. Не получается задержать внимание ни на ком — они не те, они слишком вульгарные, одинаковые, уже приевшиеся. — Можно? — На плече тяжестью ощущается чужая ладонь, и Серёжа поднимает затуманенные алкоголем глаза, сталкиваясь с проницательными зелёными. — Серьёзно? Ты? — В голосе показное безразличие, а внутри тепло разливается — всё-таки судьба сегодня играет на Серёжиной стороне. — Я видел, ты искал кого-то. — Думал, тебя? — Думал помочь. — Можешь считать, помог. Ваня улыбается краешками губ и присаживается рядом, не спрашивая разрешения, тянется рукой за Серёжиным коктейлем и отпивает немного с абсолютно смирённым видом, как будто так всё и должно быть. Даже молчание, как ни странно, не кажется неловким. Среди толпы людей и орущей музыки это островок спокойствия. — Я тебя здесь давно не видел, —прерывает тишину Ваня и ставит на место полупустой бокал. — Я, вроде как, избегал этого места. — Коротко и искренне — то, что сейчас нужно. — Из-за меня, да? — В глазах вопрос и такое сильное желание услышать положительный ответ. — Ну, в смысле, я странный и хуйню тогда тебе какую-то затирал. Ты прости за это. — Твоя хуйня у меня уже две недели из головы не вылезает, и ты, кстати, тоже. — Это плохо? — Это странно. — Я почему-то знал, что ты снова приедешь, — говорит Ваня, продолжая внимательно изучать чужое лицо. Он заметно нервничает, вечно кольцо на пальце крутит и дышит неестественно часто. — Ты здесь постоянно зависаешь? — игнорируя чужую реплику, спрашивает Серёжа. — Постоянно. Я не могу по вечерам оставаться дома один, а здесь куча народу — им всем, конечно, плевать на меня, но зато больше не нужно так много думать — пьёшь, танцуешь, забываешь обо всём — вроде даже весело. — Вот именно, что вроде. Пить будешь? — Серёжа бросает взгляд на бар и уже собирается встать. — Что-нибудь сладкое, можно ягодное, — смущается даже немного, как будто в первый раз ему эти коктейльчики покупают. А Пешков был уверен, что этот ангельский Ваня только такое и пьёт: слишком он предсказуемый, а может, просто очень понятный. Спустя десять минут Серёжа ставит на стол перед Ваней всё тот же вишнёвый коктейль и садится рядом, абсолютно не понимая, что он вообще сейчас делает. Просто переспать с ним — уже как-то странно и, наверное, даже неправильно; сидеть и болтать о жизни — слишком непривычно. И оба молчат, не зная, чем себя занять. Серёжа с мнимым интересом разглядывает потолок, по которому бегают неоновые лучи. Ваня крутит в руках бокал и иногда к трубочке припадает, отпивая немного. Вроде бы хочется что-то сделать: сжать чужую холодную ладонь и хотя бы попытаться согреть своим теплом, отобрать эту отвратительную вишнёвую сладость и запретить ходить в подобные места, вместо развратной рубашки заставить надеть простую, немного растянутую домашнюю футболку. Но это ведь только сейчас, когда внутри водка, смешанная с одиночеством. Утром трезвый рассудок посмеётся над ночными проделками, и милого Ванечку придётся выгнать из жизни и сердца. Его не хочется обижать, поэтому Серёжа продолжает ничего не делать, просто иногда посматривая на чужое лицо и залипая на алые губы, которые подпевают какой-то попсовой песне. — Какое сегодня число? — вдруг оборачивается Ваня и горящими глазами смотрит на Серёжу, хватая за руку, чтобы привлечь внимание. — Восьмое, кажется. — Серёжа лезет в карман джинсов, доставая телефон. — Да, восьмое. Умер кто-то? — Нет, восьмого октября что-то вроде звездопада. Ты… — Он глаза в пол прячет, снова смущаясь. — Ну, не хочешь посмотреть? Мозг пытается придумать какое-то оправдание, глупую отговорку — сейчас самое время нажать на тормоз, свалить из этого клуба и больше никогда не возвращаться. Но почему-то вместо этого Серёжа улыбается искренне и выключает связь с рассудком — сегодня он не нужен. — Откуда ты вообще знаешь про эти звездопады? — интересуется Серёжа уже на выходе, натягивая на себя куртку. — Тут странная история. — Ваня поднимает взгляд на ночное тёмное небо и ёжится от холода. — Мне мама в детстве врала, что мой отец — астронавт и он улетел в космос изучать звёзды и всякое такое. Поэтому я и воодушевился, книжки про космос начал читать, каждый раз с нетерпением ждал звездопада и загадывал одно-единственное желание: чтобы папа поскорее вернулся. На деле же мой отец просто алкоголик, которому на меня всегда было пофиг. — Он улыбается грустно и опускает глаза вниз, разглядывая опавшие листья. — Но привычка загадывать желания, когда падают звёзды, осталась. Видимо, всё ещё верю, что когда-нибудь оно исполнится. Серёже от такой искренности не по себе становится. Он даже не спрашивает, какое желание Ваня из раза в раз загадывает, и так понимает — чтобы его любили. По-настоящему. — За городом намного лучше звёзды видно, ты поедешь со мной? — Он снова спрашивает, потому что всё ещё не верит, что в этот раз смотреть на небо будет не один. Ваню много раз отталкивали, когда он после прекрасной ночи предлагал приготовить вместе панкейки на завтрак или пообниматься, лениво целуясь под утренними лучами солнца. Он всегда мечтал о нежности, готов был отдавать всего себя. И всё ещё готов, именно поэтому с такой надеждой смотрит в карие глаза и снова за руку держит, боясь отпустить и остаться одному. Ване как будто не важно, с кем разделить свою жизнь, ему хватит хотя бы частички любви, хоть чьей-нибудь. Он совсем не привередливый — вы только дайте утонуть в объятиях и раствориться полностью в этом долгожданном чувстве безопасности и взаимности. — Поеду, Вань, — и руку чужую из своей не выпускает, понимает, что, наверное, не сможет разбить на осколки хрустальную надежду Вани, который увидел в Серёже не очередного, а шанс на спасение. Холодный осенний ветер развевает волосы, пока Ваня смеётся глупо, широко раскинув руки и задирая голову к бескрайнему небосводу. Таксист лишь пальцем у виска мысленно крутит, когда Серёжа в час ночи просит отвезти их куда-нибудь подальше от городской суеты. Но почему-то уже так плевать: мозг ведь Пешков решил выключить хотя бы на один вечер, позволяя себе быть нужным и нуждаться в ком-то. Он всё ещё не уверен, что с рассветом эта эйфория не пройдёт, но сегодня к старому и уже привычному «один» в голове добавляется частичка «не». Взбалмошно, глупо, по-детски. Это абсолютно безрассудно — забивать на свой жизненный план и уезжать куда-то с парнем, которого ты видишь второй раз в жизни. Но по-другому не получается, когда этот парень смотрит своими глазками зелёными, в самую душу заглядывая. И уже безрассудными кажется отказаться и продолжить тонуть в одиночестве, литрах алкоголя и поцелуях без любви. — Мне кажется, — посмеиваясь, говорит Ваня, — мы отсюда до утра не сможем уехать. — Ты же хотел смотреть на звёзды — так смотри. Зачем куда-то уезжать? — Потому что Серёже самому никуда уже не хочется. Он не знает, что потом, — не хочет знать. Когда есть сейчас, россыпь звёзд на небе, счастливая улыбка и наконец-то тепло внутри, вместо съедающей пустоты. — Я думал, что ты захочешь сбежать. Это же, вроде как, не то, что ты обычно делаешь. Хотя я без понятия, что ты обычно делаешь. — Ваня вздыхает грустно и продолжает внимательно рассматривать звёзды на горизонте, выискивая хоть одну падающую. — Пока я не хочу никуда сбегать, тебе этого достаточно? — Да. — И он на месте стоит, нервно пальцы перебирая. Хочет ближе подойти, но боится, что снова оттолкнут и посмеются над наивностью. Но Серёжа всё понимает, понимает и то, что сам сейчас очень хочет раскрыть свои объятия, уткнуться носом в чужую шею, растворяясь в моменте. Это интимнее, чем пьяные стоны в клубе под светом неоновых лучей и диким возбуждением, это нежнее всего, что Серёжа когда-либо испытывал. Потому что Ваня всё ещё не верит до конца, но крепко-крепко обнимает за плечи, боясь, что его могут отпустить, и тогда он точно рассыплется на мелкие осколки — так, что не собрать больше. У всего есть лимит, и его лимит доверия, кажется, исчерпан. И Серёжа понимает, что не имеет права сломать хрупкое существо, которое снова прыгнуло с обрыва, отдавая своё сердце первому встречному и доверяя по-детски безрассудно. — Серёж, она падает. Звезда падает! — не разрывая объятия, кричит Ваня и глаза прикрывает, одними губами произнося что-то ухом неуловимое. — Ты всё ещё веришь, что желания когда-нибудь исполнятся? — Не верю, — шепчет в ответ, и Серёжа чувствует, что с чужого лица сползает улыбка. — Может, стоит поверить? — Вопрос даже не к Ване, а самому себе. Серёже правда просто нужно поверить в то, что на свете есть что-то кроме бесконечных тусовок и секса, который давно перестал приносить удовольствие. И он очень хочет поверить, что Ваня тот, кого можно не выгонять наутро, потому что утро наступит через несколько минут, а разрывать эти объятия так и не хочется. Он был прав: имена никогда не стоит запоминать, но сейчас совершенно не жалеет, что «Ваня» всё-таки не забылось, а осталось вишнёвым послевкусием и надеждой на то, что что-то может быть по-другому. Возможно, будет непросто научиться так же доверять, возможно, будет сложно привыкнуть к чьему-то постоянному присутствию в своей жизни. Но, возможно, упавшая звезда всё же сможет осуществить заветное желание мальчика, который искренне верил, что папа-астронавт скоро вернётся, и тогда станет проще, ведь теперь точно «не один» — теперь точно «Ваня» и сладкий вишнёвый поцелуй под рассветным небом где-то на окраине Москвы.