смерть на завтрак

иногда федору казалось, что гоголь только и мечтает вогнать ему нож между ребрами. до жалобного хруста. до яркости в глазах и пустоты в животе. по самую рукоятку. жизнь оказывается довольно жуткой штукой. улица разверзается пожаром. время за двенадцать. достоевского уже немного выворачивает остатками внутривенной вселенной, когда он подползает к подъезду. шарится стеклянными пальцами по карманам, доверху набитым лезвиями, одноразками, наклейками от фруктов, сладостями. гоголь на пороге выглядит даже дружелюбно: костлявый, высокий — недобрый. улыбается: — за тобой смерть гналась? выглядишь, словно она тебя еще и трахнуть успела. достоевский тянется сказать, что смерть поджидает его в собственной квартире, но только хмыкает и проползает в прихожую. отсыревшая осень остается болтаться в ботинках. — включим ящик? никелодеон? наруто? техасскую резню? порно? ты совсем нездорово выглядишь, знаешь, — задумчиво говорит гоголь, наблюдая за тем, как он путается в шнурках. вся их однушка трогательно пропахла куревом и совком. по версии гоголя она досталась ему от покойной бабки. гоголь — недостоверный источник и пиздабол, и вполне можно предположить, что он сам подсыпал ей в кофе цианид. или бросил фен в ванную. или столкнул с лестницы. или вынес мозги с прицела. или все в один вечер. достоевский уверен, что когда-то найдет труп, аккуратно разложенный по ящичкам комода. гоголь не останавливается: — я расхуярил зеркало, пока пытался прибить подкову. над дверью. такой проеб из-за такой благородной цели. лучше носи с собой бензопилу. или ножовку. семь лет несчастья, все-таки. — удивительно. не отбил себе пальцы молотком? — беспокоишься? — нежно интересуется гоголь. — я бы лично прошиб тебе им затылок, — искренне отвечает достоевский, пробираясь в сердцевину комнаты через коридор. треснутое зеркало, иконки, черно-белые коллажи, острые углы, табуретки, разбросанные так, что по ним можно долезть до кухни, не касаясь пола, линолеум, цветочные обои, содранные по углам, ночь — собранная по углам, призраки, пираты и пираты-призраки. все сразу. безупречный стиль гоголя. он крадется за ним. — ты меня ненавидишь, — жалуется. — нет, — достоевский задыхается кислородом на секунду. щурится на подобие лампадки в центре стола. — может быть. он оборачивается, а гоголь жутко сверкает красным в темноте. — чудно, — говорит. они молчат. — так что выберешь? — наруто. — чудно. я не рассчитывал на порно. они валятся на диван, гоголь курит с закрытыми окнами, перекрещенными решеткой, прижимается своим мертвецким лицом к его плечу. голос сакуры с экрана немного шепелявит из-за херовой связи — кто-то недавно отрубил интернет. самсунговский холодильник блистает яркими боками из темноты — единственная новая штука среди постороннего хлама, черт знает, как доставшаяся гоголю. они ненарочно толкаются плечами, дыханием, чашками с водкой, перемешанной наугад с квасом и крафтовым пивом. — обещай, что не будешь запихивать мой труп в шкаф, — вдруг просит гоголь, поразительно слившийся со мраком. — а? — думаю. — с чего бы? — с чего бы что: думать, запихивать или. — с чего бы тебе умирать, — вздыхает достоевский. гоголь улыбается ласково, впихивает поломанную сигарету ему между разворошенных губ. внутри назревает ядерная война, заливисто верещат сирены и хлещется океан. гоголь завлекает смерть в разговор — жди беды. серьезно: не семь лет, а всего одной великолепной беды — его обмороженного трупа. смерть — запретная штука для них обоих, отчего-то съедаемая каждодневно на завтрак-обед-ужин. в последний раз гоголь изящно вскрыл вены ножницами, в предпоследний — обдолбался чем-то ядреным, до этого — прозак, еще раньше — пытался разрезать сонную артерию осколком. возможно, звезд. возможно — вынутым из зрачка достоевского. маниакальный гоголь обзывается, как ребенок, в шутку прицеливается с армейского автоматика, обклеивается наклейками, дешевым чудом, плакатами. пиздит холодильники, знаки, сырость, курит ягодную прелесть, пьет скотч и давится ухмылками. депрессивного не бывает ровно до того, пока достоевский не находит его размазанным по кафелю. в луже крови или блевоты — как придется. это все — пиздец, как забавно. федор угрожает запихать его в дурку, гоголь говорит, что вполне может задушить его во сне. федор верит. он точно может. гоголь расправляет его сморщенный лоб мизинцем и стреляется улыбками. — хуй сосал невкусный. — что? — грустный. — ничуть. я сожгу твой труп твоей же зажигалкой, — обещает он. жуть сползается к ним с каждого уголка планеты. гоголь тушит окурок о диван. говорит: — нет. ты испугаешься. достоевский хмыкает. поднимает брови. уличный фонарь очаровательно распределяет луну по призрачной коже гоголя. — ты куда страшнее живым. зрачки почти наливаются кровью и слепляются с крошечной луной, заключенной в роговице. гоголь дрожит улыбкой. коленями немного. достоевский облизывается: — просто начни уже пить таблетки. — он должен был упасть тут. — кто? — саске. — серьезно? он тихо смеется, прижимается, накалываясь на ключицы. достоевский точно ждет нож наутро — или в своей груди, или в животе гоголя.