Горький осадок моих чувств

Старая церковная свечка из пчелиного воска, настоящая, такая непостижимо красивая и завораживающая. Маленький едва заметно подрагивающий огонёк, он совсем скоро потухнет. Такой тёплый, даже обжигающе горячий. От него глазам становится так приятно тепло, настолько, что эта теплота стремительно разливается по телу, отдавая сладостным ударом где-то глубоко в груди. Союз смотрит на неё в упор, нахлынувшие воспоминания о церковной службе мешают в действительности расслабиться, но чарующий танец огонька намертво приковывает взгляд, не давая оторваться. СССР вдыхает специфичный запах свечи, перебирая в руке старое украшение. Незамысловатое кольцо с выгравированной цифрой "71", шуточный подарок Рейха. – И как бы отреагировал отец, увидь он эту безделушку раньше? Какая ирония, – думает Союз, улыбаясь уголком губ. Он тушит фитиль двумя пальцами, не желая видеть, как она неизбежно догорит сама. И где он её откопал? Разве же могла в доме истинного коммуниста так просто заваляться церковная свечка? И для чего он её хранил... Союз откидывается на спинку стула, устало прикрывая глаза. "Лишь великая арийская нация достойна жизни, остальные же годятся лишь в качестве рабов, а некоторые не годятся даже для этого", – что-то вроде этого говорил Рейх. СССР открывает глаза и притягивает к губам рюмку водки. Пьёт и сразу морщится, утыкаясь лицом в рукав свитера. Горько. И не только от водки. Третий Рейх. Могущественное государство с безжалостной нацисткой идеологией. Страна, развязавшая Вторую мировую войну, превратив своих жителей в безжалостных убийц. Сегодня его не стало. – Застрелился гад, – брезгливо отрезает Союз, кидая несчастное украшение в блюдце с огрызком свечи. – Не удостоил меня такой чести, как посмотреть на свои предсмертные конвульсии. Быструю смерть предпочёл, конечно... СССР нервозно смеётся, прикрыв глаза рукой. Он оставляет на столе пустую рюмку, встаёт и подходит к зеркалу. – Нацисты должны властвовать этим миром, они высшая раса, – шутливо произносит Союз, останавливаясь возле зеркала. СССР снимает с головы старую ушанку и смотрит на себя в зеркало. Глаза обычные – карие, оттенок наверное грязи. Один зрачок норовит уплыть куда-то вверх, им он почти ничего не видит. На лице уже появились первые морщины и трещины, в волосах блестит несколько седых волос. Союз, решая поддаться странному порыву, скидывает на пол свой свитер и брюки. Взгляд возвращается к зеркалу. Руки и ноги выглядят как-то несуразно. А тело, столь нелепое и обезображенное шрамами, что становится мерзко. – И правда урод, – немного печально заключает Союз, грустно улыбаясь треснутыми губами. – Правы были и Рейх, и отец. От упоминания обоих сердце болезненно кольнуло. СССР кладёт руку на свою шею, закрывает глаза. Перед глазами сами собой мелькают отрывки из прошлого. Вы безумно красивы, Союз. И не смейте больше сомневаться в этом. А те, кто считает иначе, ничего в красоте и не смыслят. Рука скользит ниже, к оголённым плечам и ключицам. По щеке стекает едва заметная слеза, так его когда-то трогал Рейх. Его прикосновения всегда были невесомыми и осторожными, может быть даже в меру нежными. Не сомневаюсь, вас ждёт великое будущее. Да почему же вы всё отворачиваетесь? Неужели, не верите мне? СССР медленно убирает руку и открывает глаза. – Ещё как верил, гнида, – Союз моргает, пропуская ещё одну слезу. И когда он стал таким сентиментальным? Он натягивает на себя одежду, после чего возвращается к столу и насильно вливает в себя очередную рюмку водки. – И всё же я любил тебя, Рейх. Сильно любил, даже слишком. Так как ты никогда того не заслуживал. Сам же и наделил тебя всем тем, чем ты никогда не являлся, – СССР говорит сам с собой, безумно эмоционально и активно жестикулируя. Он наконец замолкает и наверное впервые ловит себя на мысли о посещении церкви. Как знать, может сам Российская Империя молился так часто как раз по той же причине. Да чтоб его. СССР всё же складывает руки перед собой, закрывает глаза. Он с минуту сидит так, перебирая в голове все отрывки молитв, которые ещё помнит. – Взыщи, Господи, погибшую душу раба твоего... – тут он на пару секунд замолкает, однако решает продолжить. – Нацистскую Германию, аще возможно есть – помилуй. Неисповедимы судьбы Твои. Не приими сей молитвы моей во грех мне, но на всё да будет святая воля Твоя, – он тяжело выдыхает и дрожащим голосом заканчивает. – Аминь. – Что же вы сделали со мной, отец, – Союз опускает лицо в ладони и смеётся, нехорошо так смеётся. Война почти окончена. Но я уже безумно скучаю.