Похвали меня

      – Флоо, ну пожалуйста… я не могу больше. Он какой-то дурацкий!       – Микеле, ты серьезно? Его собрал за двадцать минут тринадцатилетний мальчик.       – Мне льстит, что ты считаешь меня таким юным, но я все равно не могу! У меня уже пальцы болят.       – А вчера у тебя пальцы не болели, когда ты меня…       – Офигеть, сравнил! Все, Фло, сам его собирай!       – А как же награда?       – Флоо… ну ты и… ладно! Ладно! Я пальцы сломаю и мозги тоже, но соберу! И если ты…       – А я, Микеле, похвалю тебя.       –… Издеваешься?! Похвалю? И все?       – Ну да. Похвалю, прямо на этом столе. Что, Мик, собирается уже быстрее?       – Заткнись.

***

      – Ребята, готовы? Зажгите зал. Заставьте его вздрогнуть.       – Чтоб он вздрогнул, Дов, нам нужно нечто посущественней рукопожатия…       – Флоран, им и этого достаточно для кондиции. А за кулисами прощайтесь с Моцартом как угодно.       – Моцарт, слышал?       – Герр Сальери, я уже и представить успел, а вы все тормозите. И да, кстати, Фло…       – Что?       – Микеле, твой выход!       – Иду, Дов. Так вот… я его собрал.       – Правда?       – Смотри…       – МИКЕЛЕ!       – Бегу! До нашего Vivre, Фло.

***

      – Вы больны, мой друг…       – Вовсе нет. Реквием… я его почти закончил…       Ну вот что он творит? Зачем так близко, зачем так дразняще вплотную, настолько, что Сальери чувствует предсмертное желание Моцарта. А Фло тихо сходит с ума. Пальцы Микеле судорожно вцепились в его плечи, комкая черный бархат, дыхание прерывистое, почти сорванное… Но Флоран знает, что не из-за игры. Здесь немного другое. Сильнее. Глубже. Он сам тому причиной, и это заводит до неприкрытой дрожи в голосе.       Антонио вдыхает запах своего Вольфганга и неосознанно сокращает оставшиеся между ними миллиметры, буквально вжимаясь в родное тело, ловя за спиной композитора удивленный взгляд Констанци. Если бы не покрытый тенями зал, заполненный до отказа… если бы не ожидание труппы за кулисами… Плевать на все. Сорвать с Микеле его расшитый прощальным блеском камзол, стянуть рубашку и заставить стонать и извиваться под жадными губами, выцеловывая каждую строчку Vivre на горячей коже. Просунуть ладони под пояс узких штанов, обхватить ягодицы, приподнять, чтоб обнял ногами за пояс, и оставить на шее цепочку красноватых собственнических следов.       – … S'il faut mourir       Autant vivre à en crever       Tout retenir pour tout immoler …       –… S'il faut mourir       Sur nos stèles, je veux graver       Que nos rires       Ont berné…       – La mort et le temps…       Глаза в глаза. Карие, потемневшие от эмоций, с расплывшейся вокруг подводкой, вынимающие душу, выдергивающие сердце, невозможные, родные, любимые. Губы, шепчущие Vivre, а на самом деле признающиеся в безумии, в страсти... Je t'aime. Ti amo. Как же он поет… отдается весь, каждой клеточкой, до последнего вздоха… Здесь и сейчас он полностью принадлежит своему Сальери, он раскрыт для него, расслаблен, покорен. Он молит о близости. О прикосновении. Фло сглатывает привкус от пропетого куплета, сладкий, с чуть горьковатым оттенком. Взглядом безостановочно ласкает Микеле, так, что тот начинает задыхаться и невольно поворачивается лицом к зрительному залу, чтобы не сорваться… не выдать себя еще сильнее. Хотя, кажется, сильнее уже невозможно.       «Как же я хочу тебя… как хочу! Как ты прекрасен. Ты мой. Мой…» – в горле нарастает ком, и на аккордах «On se reverra» Флорана просто рвет на части. Пальцы Микеле обжигают, буквально проникают под кожу, а в глазах плещется боль… дикая, неуравновешенная, от которой смазывается подводка. Слеза легко уводит за собой вниз по щеке черную дорожку, но Локонте не замечает. Моцарт в нем медленно умирает, тянется в последний раз к Сальери, чтобы сказать… сказать…       – … On comprendra d'où l'on vient… – последние секунды сплетенья рук.       «Нет, Фло, не отпускай, не отпускай! Не дай уйти! Я не смогу без тебя… Антонио! Я люблю, люблю!» – едва не забыв, что они все еще играют, что тысячи зрителей сейчас внимают им и следят за каждым движением, Фло нервно делает шаг вперед, сгорая от желания прижать к себе Микеле, унять начавшую бить его дрожь, целуя до потери пульса и ни на секунду не оставляя, никогда и низачто. Но это сцена, и жестоки правила на ней.       Когда ладонь Микеле соскальзывает с его, Флоран прикусывает губу, чтобы не взвыть. Чертов Vivre, что же он творит с ними! Каждый раз они прощаются как в последний, чувствуют фантомную боль, от которой нет лекарств, разве что после, за кулисами, за дверью гримерной… отдавать и брать, выстанывая любимое имя в приоткрытые, осушенные жаром губы. Это их проклятье. Проклятье Сальери и Моцарта. Это их рай. Рай Флорана и Микеланджело.       Вольфганг умер. Антонио сходит с ума. Констанца рыдает. Да Понте старается мужественно ее поддержать. Зал взрывается. Дов доволен. Теперь еще немного. Совсем, лишь пару песен, и…

***

      – Смотри, я его полностью собрал! Вот красный, вот синий, зеленый, желтый…       – Все, все, я понял. Молодец какой. А ты говорил – не могу! Ты же итальянец!       – Хорош аргумент. Хотя… да, именно потому, что у меня итальянские корни, я и разобрался во всем. Я гениален, правда?       – И скромен до невозможного.       – Думал, ты уже привык. Но это не касается сейчас нашей темы… я молодец, я справился. Условие соблюдено. Теперь…       – Что?       – Похвали меня. Похвали меня, Фло. Я заслужил.       – Конечно, заслужил… иди сюда…       … – Ты у меня самый лучший, самый умный… ты настолько умело собрал его…       – Флооо…       – Ты невозможно красивый, знаешь? Ты так пахнешь… а твоя кожа на вкус…       – Ммм, Фло… Фло! Боже… даа…       –… как конфета… или как эклер…       – Что ты… еще, еще, вот здесь, я… Фло! Флоран!       – Ты так произносишь мое имя, что я теряю рассудок… а может это случилось в первый день кастинга? Помнишь, на прослушивании? Когда ты непередаваемо посмотрел на меня, а потом…       – … Господи, я сейчас умру… твои губы… не оста…навливайся!       – Ты мой хороший, мальчик мой родной, мой любимый, самый-самый…       – Как же хорошо с тобой… Фло…       Заведенные за голову руки Микеле Мот крепко прижал к темной поверхности стола, чтобы у итальянца не было возможности вырваться. Расстегнутая на груди рубашка и спущенные до колен штаны оголяли белое, гибкое тело, распластанное под Фло и вздрагивающее от безостановочных прикосновений нетерпеливых губ.       Поцелуи горели на коже так, что впору было кричать… но гримерная не могла похвастаться толстыми стенами, и приходилось с огромным трудом сдерживаться. Кончиком языка Флоран рисовал на шее Микеле всю свою страсть, прорисовывал до черточки и спускался ниже, ведя губами длинные дорожки… Чувствительные соски Мика сразу затвердели под настойчивыми ласками Мота, и Локонте выгнулся на столе, рвано застонав. А затем…       – Фло!!! – сорвавшийся крик ударился о стены и сразу затерялся в беспорядочных всхлипываниях.       Покалывающие, острые волны наслаждения расходились по всему телу, словно круги на воде от брошенного камня. Только у Микеле целая вселенная сосредоточилась на губах Флорана, обхватывающих его член и начинающих так развратно и медленно двигаться. Локонте буквально выгибало от дикого, сладкого ощущения, перед глазами все плыло, и не было сил даже полноценно вдохнуть…       …Через пару минут он вошел в него. Осторожно, стараясь не причинить боли, ведь сегодня он не наказывал, а хвалил. Микеле обнял Фло ногами за пояс и притянул вплотную к себе, фактически повиснув, вцепившись в плечи и слегка покусывая соленую от пота кожу. Толчок, еще толчок, глубже, сильнее, быстрее… Локонте запрокинул голову и простонал имя, сводившее его с ума. Тело пылало, плавилось, ноги хотелось раздвинуть еще шире, закинуть их на плечи Фло и выгибаться до бесконечности, как последняя…       – Боже… да! – Микеле захлебнулся криком и почувствовал пальцы, закрывающие ему рот.       Проворный язык тут же облизал их, от чего у Мота подкосились ноги, и он едва не рухнул вместе с Миком, вовремя схватившись за край стола. Толчки стали яростней, хаотичней, Локонте стонал, не переставая, сквозь жадные поцелуи моля о постоянном «еще».       Между ними натянулся Vivre. Тонкой болезненной струной. Их тела сплетали Le bien и Les roses, пронизывала L'assasymphonie, звучала сладкими аккордами Tatoue-moi… и это было слишком. Всегда было и будет.       – Давай… вместе… Вольфганг…– срывающимся голосом позвал Сальери.       – Да… мой… мой… хочу… Антонио! – Моцарт впился губами в его шею, и обоих накрыло.       Выламывало так, что, казалось, мир рассыпался на части. На мишурные блестки… как на камзоле у Микеле. Бесконечное мгновение длиною в несколько секунд.       На полу, неосторожно сброшенный со стола, поблескивал в свете тусклой лампы кубик. Обычный кубик-рубик, трудолюбиво собранный по цветам. Микеле постарался. Он же итальянец, он может все. И хвалить его нужно соответственно.

***

      – Все на интервью собрались? Куда подевался Солаль, твою ж налево! Через пять минут начинаем!       – Он уже пришел, Дов. Нет только Микеле с Фло. Я их щас позову, наверняка в гримерной эклеры наминают.       – Нет. Обойдемся без них. Не входи туда.       – Но почему?       – Они прощаются.       – Кто? Флоран с Микеланджело??       – Что ты за ерунду несешь! Им еще надоест быть вместе, у меня далеко идущие планы на наш проект.       – Но вы сказали… они прощаются!       – Правильно. Но это не означает, что я имел ввиду Локонте с Мотом. Просто Сальери отпускает Моцарта.       – Чтоо?..       – Vivre. И больше не задавай идиотских вопросов. И где Солаль?!       –… так он уже пришел…       – Тогда отлично, начинаем! Маэва, милочка, ты отвечаешь первая. Итак, опера…