Генри говорит

Он говорит, что его зовут Генри. Другие называют его дядей, но она не такая, как другие. Он рассказывает Оди разные секреты. О её маме, о папе, о правде этого места. Генри говорит, что там целый мир. С травой, солнцем и нечтом, именуемым "цветы". Генри приносит ей вещи каждую ночь. Украденные вещи. Драгоценные вещи. Она держит коробку с ними, спрятанную под кроватью в течение дня. Однажды он приносит ей птенца. У него нет глаз, потому что солнце слишком яркое. Солнце звучит немного пугающе, но Генри говорит, что можно носить очки. В другие дни он приносит ей цветы. Маргаритки. Тюльпаны. Голубые гортензии. Генри смеётся ей в лицо, когда она просит ещё гортензий, называет их "горными танзами", что-то в этом роде. Она плачет. На следующую ночь он приносит ей розу. Розы хороши, но она думает, что её матери понравятся гортензии. Её мать все ещё жива и находится где-то, ждёт её возвращения домой, каждый вечер готовит ужин на случай, если Одиннадцать её найдёт. Так говорит Генри. Всё, что нужно сделать Оди, - это усердно работать, чтобы стать сильнее - даже сильнее, чем Два и Шесть, - и они смогут сбежать. Вместе.

***

Генри иногда прикасается к ней. Это всегда происходит поздно ночью, после того как он приносит ей подарки. Она должна молчать, пока он делает это, иначе папа расстроится. Папа будет ревновать. И папа может причинить ей боль, если будет ревновать. Суть секретов в том, что неинтересно быть вне их. Быть тем, кого не замечают, когда группа перешептывается друг с другом и оглядывается на вас, как будто вы гортензия, на которую они наступили своими ботинками. Но быть тем, у кого есть секрет? Это приятно. Это похоже на… как надеть белое платье с оборками, крутиться в объятиях Генри и учиться смеяться глазами, а не ртом. Например, то, как его губы касаются её губ, когда он желает спокойной ночи. Она могла вечно хранить секреты, как этот. Ей не нравятся другие способы, которыми Генри прикасается к ней. Это заставляет её чувствовать себя извивающейся и влажной, даже когда он кладёт цветы вокруг них на кровати. Но он называет её хорошей девочкой, говорит, что "всё в порядке, милая", и иногда даже шепчет "Джейн" ей на ухо после того, как закончит. И Одиннадцать это нравится. Наличие имени.

***

— Почему у меня не получается это сделать? — Однажды ночью шепчет Одиннадцать, свернувшись калачиком в постели и сжав кулаки под подбородком. — Что со мной не так? Лицо Генри смягчается. Это особое выражение, которое он хранит только для неё. Он встаёт на колени рядом с кроватью и кладёт руку на её запястья. — С тобой всё в порядке. — Генри начинает водить большим пальцем по её костяшкам. Он такой теплый. То, как он смотрит на неё, так напряжённо. Она хотела бы, чтобы он принёс ей платье вместо того, чтобы носить эти колючие бумажные сорочки. — Как мы сбежим без моих сил? — Ты обретёшь их, — говорит Генри. Он всегда так уверен. — Я знаю, как это тяжело, Одиннадцать. Раньше я был таким же, как ты. — Правда? — Да. Но я научился. Я так хорошо учился, что папа испугался. Он не хочет, чтобы был кто-то более могущественный, чем он. Поэтому он подсунул мне это. — Он берёт руку девушки и проводит ею по гладкой коже вокруг своего затылка. Она чувствует там чип, наблюдающий за ним, заключающий его в тюрьму. — Хорошо, что они ещё не осознают тебя и твою силу. Это будет секретом, пока ты развиваешь свои способности. Нашим секретом. — Секретом, — шепчет Одиннадцать. Генри улыбается ей, и вдруг она скучает по тому, как чувствуются его мягкие губы. Он сдвигает её руку со своей шеи, совсем немного, пока она не почувствует, как бьется его сердце. Там тоже мягко. — Вот где мы храним секрет. — Генри говорит это так тихо, что его губы даже не шевелятся. — Твоё сердце защищает его, и только безопасные люди могут узнать его. Одиннадцать кладёт другую руку на грудь Генри. — Безопасно? — Да, милая. В комнате тихо, и обычно она ненавидит тишину, потому что всё слишком громко внутри неё. Но сейчас это приятно. Это похоже на сотню роз. Генри закрывает глаза. Одиннадцать проводит краешками пальцев по его скуле и думает о секретах. — Генри? — Да? — Что значит милая? Генри снова открывает глаза и облизывает губы, прежде чем прошептать: — Милая - означает, что ты для меня дороже всех. — Ох. Ей кажется, что она могла бы заплакать, но она не плачет. Одиннадцать будет сильной для них обоих.

***

Она учится. Это занимает очень много времени. Когда ей удаётся переместить кого-то из их круга во время занятий, у неё уже собрался целый сад цветов под кроватью. Но этого достаточно. Этого должно быть достаточно. Цветы завяли, но Генри с каждым днём ​​приносит ей всё больше, а его улыбки становятся всё шире и шире. Он учит её скрывать то, что она узнаёт. Показывать только часть того, на что она способна, позволяя другим думать, что она слабая. Бесполезная. Но она больше не будет. Она больше не будет. По мере роста её способностей растёт и её дискомфорт. Ей снятся ужасные вещи. Её кричащая мать, которую тащут от Одиннадцать. Генри, бьющийся в конвульсиях на земле и плачущий от боли. Кровь. Слёзы. Дети без глаз. Но Генри никогда не остаётся на ночь, даже после того, как провёл несколько часов, прикасаясь к ней. Он говорит, что сны нереальны. Что они тоже хотят узнать секреты её сердца. Но она должна хранить секреты в безопасности. Так она и делает.

***

Это утро отличается от других, но она не может понять, почему. Кошмары не давали ей спать всю ночь, поэтому она, сонная после утреннего перерыва, заходит в радужную комнату, протирая глаза. — Так-так. Посмотрите, кто решил присоединиться к нам сегодня. — Одиннадцать оглядывается на Генри и прячет улыбку. Несмотря на все их секреты, он не умеет скрывать привязанность в своём голосе. — Кто-то сонный этим утром. Джейн вздохнула. — Кошмар. Лицо Генри искажается сочувствием. Он протягивает руки, и Одиннадцать не может устоять перед желанием забраться к нему на руки, хотя чувствует, словно электрический ток, как все смотрят на неё. — Мне жаль, милая. — Всё в порядке, — шепчет она. Она не уверена, что он должен прикасаться к ней вот так, на глазах у всех. Генри отпускает её и вместо этого берёт её за руку. Он опускается на колени, а другая рука скользит в карман. Он так понижает голос, что Оди приходится напрячься, чтобы услышать. — Сегодня очень особенный день, Одиннадцать. Ты знаешь почему? — Почему? — Потому что с сегодняшнего дня нам больше не нужно хранить секреты. — Но… я не думаю, что я ещё готова… — Всё в порядке, — говорит Генри. — Просто доверься мне. Ты можешь это сделать? Одиннадцать делает большой глубокий вдох, как Генри учил её делать всякий раз, когда ей было больно. Она думает о том, чтобы надеть свое самое красивое платье, вплести в волосы гортензию и покрутиться на солнышке, пока Генри будет держать её за руку. — Да. — Хорошая девочка. — Он кладёт что-то из своего длинного рукава ей на ладонь, и она инстинктивно прячет это, скрестив руки на груди, как будто ничего не произошло. Это что-то маленькое, тонкое и прямоугольное. — Я хочу, чтобы ты встретила меня внизу после сегодняшнего урока. Не говори никому ни об этом, ни о чём другом, хорошо? Сердце колотится в груди, все их секреты грозят разом выплеснуться наружу. Было ли это похоже на солнце? Увянет ли она и умрёт, как цветы и птицы? — После этого, — удается произнести Джейн сквозь пересохшее горло, — я всё ещё буду милой? Генри улыбается. — Больше чем когда либо.