На двоих

      Аббаккио не хочет привязываться.       Когда Буччеллати ранят, ринуться на помощь — рефлекс. Поймать отброшенное тело уже невозможно, и оно с глухим стуком приземляется на горелую траву. Кровь из раны на ноге плещет жутким фонтаном, белоснежная ткань костюма окрашивается багровым. Пятно слишком быстро расползается по всему бедру, но глаза не трогает страх. Чего может бояться такой человек, как Бруно? Точно не смерти от кровопотери: он упрямо пытается встать, кричит что-то остальной команде, не обращая внимания на руки, удерживающие его на земле.       Буччеллати опять перестарался в своей манере видеть всё вокруг.       Быть бесполезным в случайных драках для Аббаккио не впервой. Вместо тикающих часиков остается пускать в ход руки — он плотно зажимает зияющую дыру в ноге дёргающегося капо.       — Джорно справится сам, — совсем не то, что Леоне хотелось бы признавать вслух.       Он жёстко припечатывает икры Бруно к земле коленями. Вообразить, что творится в голове внезапно взбудораженного капо сложно. Но это и не его работа. — Ты хочешь сдохнуть?       И Буччеллати успокаивается. Выдыхает всю накопившуюся в лёгких тяжесть, с облегчением обмякает на земле, но слова Аббаккио прошли мимо его ушей. Мысленно он все ещё там, среди суматохи и разлетающихся внутренностей, бог знает кому принадлежавших. Леоне оборачивается и мечется меж удовлетворением и раздражением.       Джорно Джованна, чёртов мальчик с мечтой, разумеется, справляется. Аббаккио имел в виду именно то, что говорил, но остальным знать об этом необязательно. Уделал и уделал, кому какое дело? До головы вымазанный в чужой крови, тяжело дышащий и с выражением суровой решительности на лице, опять выходит победителем, ставит точку в сражении, где Леоне досталась второплановая роль.       Адреналин начинает рассасываться, уступая место отложенной боли. Бруно сдавленно рычит, кусая губы, стоит ему взглянуть на свою ногу. Жгут ему не нужен — Джорно как всегда вовремя: мягко отстраняет вмиг ощетинившегося Леоне от капо и без предупреждения призывает стенд.       Клеточка за клеточкой рана затягивается, кожа под золотым светом становится гладкой, будто ничего не произошло, но сквозь сжатые кулаки Леоне по-прежнему сочатся остывающие капли, а одежда Бруно — рваная и грязная, с единственным чистым островком залеченного местечка. Браво, Джорно Джованна.       Дверь в номер Буччеллати приоткрывается после скупого стука, и Леоне бесцеремонно входит, не дожидаясь приглашения. Вокруг Бруно густой аурой скопилась усталость, и он измученно садится обратно на кровать. Всё же некоторые раны Gold Experience излечить не способен.       Левая рука Бруно отстёгнутой валяется рядом, и на её фоне Буччеллати выглядит совсем разбитым.       — Всё в порядке? — Леоне опирается о стенку, склоняет голову и знает ответ заранее. Буччеллати не бывает плохо, как ни заставляй его признаться. Точно Ахилл, которому капо на всякий случай снял ногу и спрятал подальше от чужих любопытных носов.       — Я в норме. Джорно постарался, — кивает Бруно и легко улыбается. Гордость на лице исчезает очень быстро, но Леоне нет до этого дела. Злиться на Джованну — преступление, когда Бруно перед ним жив и здоров.       — Я сегодня не смог ничем помочь. Прости.       — Ты сделал достаточно. Не будь там тебя, я бы умер от кровопотери.       Жуткие слова, которые Бруно не стоит произносить вслух никогда. Дрожь Леоне всегда раздражала, но попросить заткнуться не может, ведь это вроде как благодарность.       — Почему ты без руки?       — По правде говоря, у меня болит спина. Без руки не так тяжело, — Бруно морщится, когда ведёт плечом.       Он тянется ко второй молнии, но Леоне незаметно оказывается рядом, жёстко перехватывает его запястье в одно движение.       — Не возражаешь?       Бруно пару мгновений смотрит на него в непонимании, но потом сдержанно кивает и поворачивается спиной.       Аббаккио старается не думать о том, что выходит за негласные рамки в отношениях с капо, но у него не получается. Ниточка, связывающая мозг и руки, надрывно трещит, слабея. Он разминает крепкие плечи на автомате, не отдавая отчёта, пока мысленно осуждает себя же за учинённую глупость.       Нужно было просто попрощаться и свалить.       Но нет, он трогает Бруно, а тот не возражает, и в его позе не разглядеть напряжения, в отличие от Леоне, совершенно деревянно исполняющего нечто, задумывавшееся как массаж. Передумать и по-свински бросить Буччеллати с ноющими мышцами пресекает лишь желание сделать больше, чем ничего.       — Где лучше?       — Пониже.       Леоне спускается и обхватывает его двумя ладонями чуть ниже подмышек, немного грубовато большими пальцами вдавливаясь в места под лопатками, массируя место сразу под острыми костями и не замечает, как выдыхает одновременно с Буччеллати, потому что Бруно нравится, а Леоне только на это и рассчитывал.       — Я ведь могу и взять тебя на полставки массажистом для команды, — усмехается капо и опирается на единственную руку, слепо ткнувшись в матрас позади себя.       — Я лучше прищемлю себе пальцы дверью.       Леоне не видит лица Бруно, но знает, что тот улыбается. Легко и без тени печали — так бывает в моменты, когда его голова склоняется. Почти незаметное движение, но слишком характерное, чтобы не заметить.       — Дай мне руку.       Просьба отдаётся эхом в ушах, и Аббаккио быстро отстраняется от Бруно, когда кровь в сердце внезапно обдаёт его горячей вспышкой. Непривычное чувство, которое испытывают лишь те, кого поймали за чем-то неприличным. Леоне замирает в замешательстве, после чего мысленно даёт себе несколько пощёчин за тупость и молча тянется за лежащей поодаль руке Бруно, аккуратно преподнося её хозяину.       Одно мгновение — и застёжки повыше локтя исчезают, собирая Буччеллати по частям. Как же Бруно идёт его собственный стенд.       Аббаккио не хочет увлекаться.       Атмосфера в барах не бывает приятной, пока сосуды в теле не сузятся, принимая в себя спиртное. После первого глотка нос привыкает к запаху сигаретного дыма, что в зале для курящих практически осязаем, серым куполом окутывает потолок вперемешку с густыми ароматами дорогих парфюмов.       После третьего пьяные разговоры отдаляются, уходят на второй план вместе с лёгкой музыкой из динамиков. Единственные звуковые волны, способные достигнуть ушей Леоне — голос Бруно.       Он выглядит куда более выпившим, чем Аббаккио. Капо употребил меньше, чем Леоне пил за час ещё будучи школьником, а развязало его так, будто они сидят в баре целую вечность.       — Ещё по стаканчику? — Буччеллати подпирает голову кулаком и выглядит таким разморённым лишними градусами, что Леоне не уверен, стоит им остаться или пора разойтись по домам.       — Может, пойдём уже? — Аббаккио, как бы сильно ему ни хотелось задержаться подольше, сдаёт перед разговорами по душам, а именно в эту степь капо и метит.       — Тебе здесь не нравится? — Бруно моментально оживляется, приподнимается и на мгновение будто трезвеет, но уже через секунду на его лицо возвращается выражение безмятежного покоя.       Указывать на то, что капо безобразно перебрал — глупо, тем более после того, как Леоне сам не единожды напивался в хлам, вынуждая таскать своё неподвижное тело по ночным улицам. Только вот нести Бруно на руках, едва волочащего ноги, Аббаккио не хочет. То ли от того, что и сам немного покачивается, то ли из-за дурацкого желания продлить вечер вне своего вечного одиночества.       Леоне не жалеет о решении покинуть бар, так и не дав капо последний стакан. Ночной Неаполь по обыкновению полон мягким светом жёлтых фонарей и романтичными звуками из открытых дверей уютных кафе, дышащих домашней атмосферой вместо роскоши пижонских ресторанов. Распахнутые настежь ставни впускают в себя сырой озоновый воздух: вот-вот пойдёт дождь.       Буччеллати неразговорчив, и Леоне с радостью вторит ему в молчании. Они проходят вдоль постоянно сменяющих друг друга мелодий, и совсем скоро к гитарным звукам добавляются удары капель об шершавый камень брусчатки.       Не обращать внимания на усиливающийся дождь становится невозможным, когда глаза вовсю заливает водой, а одежда прохладно липнет к коже. Несколько дождинок превращаются в плотную завесу. Сквозь неё Леоне находит локоть неровно стоящего Бруно, чтобы требовательно потянуть в сторону навеса напротив очередного скромного заведения.       — Переждём немного, у меня уже задница вся промокла.       — Подожди, — Бруно упирается, перехватывает руку Аббаккио и не позволяет ему спрятаться под крышей. — Тебе разве в детстве не нравилось под дождём гулять?       Леоне хмуро прячет ладони в карманах и без движения смотрит на Буччеллати. В их первую встречу Бруно говорил серьёзно, не сокращая расстояния и позволяя ливню свободно застилать пространство между ними. Тогда Аббаккио ещё слабо представлял, что выйдет из странного предложения случайного незнакомца. И вот сейчас, спустя столько времени, бессовестно пьяный капо заново рисует ему значение слова «непогода».       — Холодно ведь.       — А мне жарко.       Когда горячее даже через промокший насквозь костюм тело легонько прижимается к нему, Леоне думает обо всём: что Бруно не соврал, ему действительно жарко; что музыку сквозь открытое окно слышно очень отчётливо; что завтра помимо похмелья его наверняка ждёт простуда. О чём угодно, кроме того, что Буччеллати виском жмётся к его ключице, спокойно и открыто, будто так и должно быть.       Бесстыдный пьяный Бруно ненавязчиво вытаскивает руки Леоне из карманов.       — Люблю эту песню, — Буччеллати издаёт смешок, сжимает запястья Аббаккио и, не отрываясь от задачи номер один, согреть мёрзнувшего тёплым дыханием, покачивается из стороны в сторону. - Роберта Флэк, если не ошибаюсь.       Аббаккио как терпеливый отец спокойно переносит все капризы, взыгравшие в разгорячённом сознании капо.       — Не падай, — хмурится Леоне, когда ноги Бруно неустойчиво скользят по мокрому камню. Буччеллати издаёт тихий смешок. Щекотно становится не только в ключице, но и там, где идеалисты обычно рисуют душу на своих дурацких схемах.       — Я так плохо танцую?       — Так ты танцуешь?       — Если ты меня немного поддержишь, получится куда лучше.       Аббаккио глубоко вздыхает, но шум дождя проглатывает этот звук.       «Завтра я обязательно пожалею об этом».       Запястье пропадает из хватки Бруно, скользит вниз, и Леоне уверенно сжимает ладонь капо в своей. Держаться за руки с Буччеллати — странно. Держаться за его лопатки — уже привычнее, пройденный этап. Он неосознанно прижимается щекой к мокрому лбу, уже не уверенный, что течёт по собственному лицу. Дождевая вода вдруг перестала быть пресной.       Аббаккио опускает взгляд и больше не может смотреть ни на что, кроме Бруно, доверчиво жмущегося к нему. Его глаза закрыты от буйного дождя, а на губах — радостная улыбка, не подозревающая, с каким треском она ломает картину мира Леоне. Этому вечеру лучше завершиться поскорее. Или не заканчиваться никогда.       Аббаккио не хочет влюбляться.       Дрянной день в дрянном городе, подходящий к концу в хорошем отеле. Как обычно, грязные и измотанные, с только что залеченными ранами и едва не засыпающие стоя, вечер они встречают в вылизанных пятизвёздочных комнатах, словно ничего не произошло.       Взбалмошные Наранча с Мистой отшучиваются и веселятся, быстро забывая беды и свои косяки. Леоне втайне радуется их способности не держаться за копящиеся кошмары сражений. Страх за товарищей. Первобытный ужас из-за своих ошибок. Кладовая сожалений Аббаккио ломится от пережитого, и для новых уже давно перестало хватать места.       От неожиданного стука в дверь номера он дёргается так резко, что зажигалка выпадает через окно, скрываясь в густой листве цветущей гортензии. Благо, сигарета во рту уже дымится.       Аббаккио пересаживается в кресло рядом с окном, спиной к вошедшему без приглашения. Ему не нужно оборачиваться, чтобы знать, что Буччеллати снова принесло к нему. Упрекнуть за курение в комнате или попросить затянуться — как повезёт.       Но Бруно тоже задумчив и устал, поэтому без слов садится на высокий подоконник, выуживая сигарету из лежащей рядом мятой пачки. Капо плохо смотрится с этой отравой в руке. Как и с бокалами алкоголя. Буччеллати не подходит ничего из того, чем убивает себя Аббаккио.       — Зажигалка?       — Придётся тебе вниз сбегать, — Леоне вдыхает дым и даже не целится, чтобы выпустить его на улицу.       — Дай свою, — Бруно коротким кивком указывает на сигарету в пальцах Аббаккио.       — Будем как подростки на перемене?       — Мне на секунду.       Леоне несколько мгновений смотрит на Бруно, отбивая по полу неровный ритм каблуком ботинка, а потом подаётся вперёд повыше и, не выпуская сигареты из зубов, пожимает плечами:       — Ну вперёд.       Аббаккио не нервничает. Не счесть, сколько раз он это делал в своей жизни. Но губы всё равно подрагивают в неясном трепете, когда Буччеллати, и не подумав о том, что может просто забрать у него сигарету, склоняется так близко, что они вдвоём почти полностью скрываются за тёмной шторкой из окруживших их волос Бруно.       — Не дёргайся, — говорит ему Буччеллати, когда тлеющий огонёк начинает бегать перед ним из стороны в сторону, как движущаяся мишень.       Нелепость картины пугает Леоне, он тянется пальцами ко рту, но слегка раздражённый Бруно болезненно сжимает светлые пряди, фиксируя его голову. Аббаккио так и замирает на месте, пока чужая сигарета тычется в его собственную. Капо не отстраняется, зеркалит его неподвижность.       Огонёк уже давно горит, сигареты разделяют один жар и вспыхивают ярче, когда Буччеллати затягивается.       Капо чётко улавливает момент, в который неуместная интимность момента улетучивается: не поднимая глаз, отстраняется, сильно прикусив фильтр.       Аббаккио ничего не понял. Должен ли он что-то сказать?       Он продолжает курить, наблюдая за отвернувшимся к улице Бруно снизу. Будь Леоне чуть ближе — мог бы с удобством пристроить подбородок на его колене. Или обвить руками его икры.       Величественный силуэт над ним почти неподвижен, а солнце, мягко обрамляющее благородный стан, возносит вид до божественного образа, опороченного ядовитым дымом.       Аббаккио бесконечно рад, что Бруно к нему заглянул. Кто бы ещё так кстати заслонил его от ярких лучей? Леоне затаивается в длинной тени силуэта, не боясь ни слезящихся глаз, ни ожогов.       Аббаккио не знает, чего он хочет.       — Тебе не кажется, что нам нужно поговорить? — серьёзно заявляет Бруно.       Неподходящее время и неподходящее место, думает Леоне, озираясь по сторонам. Темнота практически полностью окутала неосвещаемый закоулок. В таких обычно дерутся, а не разговаривают о чём-то важном, возвращаясь с дежурной слежки за бандой отморозков, поселившейся на чужой территории.       — Какие-то проблемы? — Аббаккио не сбавляет шаг, и остановившийся позади Бруно окликает его.       — Нам ведь есть что обсудить. Помимо работы.       Конечно, есть. Именно по этой причине Леоне строит из себя идиота уже месяц, слепо наблюдая за ними, словно со стороны. Разговоры смущают и волнуют, а беседы с Бруно и вовсе выбивают почву из-под ног.       — Я просто хотел убедиться, что всё правильно понял.       — Если ты про тех придурков, то да, это кучка безобидной школоты. Кое-кто в организации явно параноик.       Буччеллати осуждающе складывает руки на груди и молчит. Леоне от этого взгляда не по себе — он буквально кричит о неизбежности происходящего. Разбить себе голову об грязную стену, упасть в обморок, умереть прямо здесь — что угодно, только бы не разговаривать.       «Ты же знаешь, что я так не умею», — пытается сказать Аббаккио, но слова утрачивают свой смысл, угасают ещё до того, как он успевает их обдумать.       — Ладно, — вздыхает Бруно и направляется к Леоне стремительным шагом, тем самым пригвоздив его к кирпичу старого жилого дома. Аббаккио как любопытный ребёнок, что пытается прижать одинаковые стороны магнита друг к другу, но неосязаемые законы природы продолжают тянуть его обратно.       Уже потом Аббаккио поймёт, что у них с замызганной стеной один полюс, в отличие от Бруно.       — Постой, — Леоне останавливает его за плечи и держит строгого капо на расстоянии вытянутых рук. — Я не тупой, ясно?       Дрожащие пальцы поднимаются выше, забираются под белоснежный воротник и проходятся по тёплой шее; замирают там, где эхо колотящегося сердца выдаёт Буччеллати целиком. Леоне переводит взгляд на быстро вздымающуюся в вычурном разрезе грудь; на странное, напряжённое положение ног, и с большим опозданием понимает, что перед ним его капо. Его Бруно.       И этого осознания хватает, чтобы появились силы для резкого рывка в свою сторону.       Леоне осторожно убирает упавшие на лицо пряди и, последний раз взглянув в уже давно принадлежащие ему одному глаза, окончательно забирает Бруно себе.       Он целует его порывисто, кусает желанные губы отчаянно, по-собственнически, а в голове один лишь шум. Шум фантомного фейерверка от того, как капо улыбается в поцелуй, от ощущения рук, отрывающих его от стены, чтобы обнять. Лучшая музыка, что он когда-либо слышал — смешавшееся шумное дыхание, звучащее только для них двоих, переплетённое в идеальный дуэт без ритма.       Иметь что-то значимое в жизни — страшно. Но Бруно это даётся легко, его чистая душа неспособна отпустить хрупкие вожжи ответственности. Как так вышло, что именно он жарко выдыхает в губы Леоне, когда одним лишь взглядом способен зажечь свет в этом переулке?       Буччеллати видел его на самом дне, израненного и потерянного, и всё равно целует его щёки, подбородок, нос, что-то тихо шепчет сквозь смех, пока страх и счастье разрывают Аббаккио напополам.       — Ты в порядке? — проницательно спрашивает капо, склоняя голову и прижимаясь лбом ко лбу напротив.       Леоне цепко сжимает белую ткань, которую не способен оттенить даже сгустившийся сумрак.       — Да. Думаю, да.       Аббаккио не хочет любить никого, кроме Бруно.