Часть 1
18 июня 2022 г., 00:35
я встречал много людей.
чистое множество — я, кажется, повидал все возможные личности, уяснил всё, что в их устройстве возможно и всё, чего ну никак не может быть ни в едином разуме; я помню их, помню, как они думают, чем и ради чего живут, осознаю всё их отличия…
на самом деле они похожи.
одинаковые черты, общие закономерности, одно и то же из лица в лицо. легко понять, кто они, что от них ожидать.
совершенно не трудно. абсолютно.
никаких отличий, только сходства, бесконечно повторяющиеся из так называемых групп в группы: здесь типичные представители одной, там обыкновенные примеры другой — их, пожалуй, даже не так много; вот группа тех, кто любит смотреть на небо, чуть позади — неожиданная группа истинных фанатов котлет, неподалёку люди с именем на «А», за ними — тени без имени; действительно забавно, что если собрать группы, подгруппы и бесконечностью маленьких линий связать их между собой, можно получить ровный список, можно получить их всех, с аккуратной чистотой отсортированных на невидимых полочках.
я помню, как однажды мне твердили о явной такой невозможности, убеждали в неизвестной глубине сознания и крайней субъективности их понятий — идиоты; ты же тоже считаешь их идиотами, — и, честно говоря, нельзя не отметить, что их число позволяет, нет, даже — если у меня есть возможность так выразиться — повелевает их относить в отдельное общество между безымянными и котлетами.
но я не могу отнести тебя ни к одной из тех групп. было бы глупо утверждать, что я тебя не знаю; о нет, я знаю тебя ещё лучше, чем эти навязчивые объединения, лучше, чем кого-либо — я, пожалуй, знаю тебя полностью и, вне всяких сомнений, наизусть, я могу перемещать тебя из группы в группу, пока все они будут казаться тебе удивительно подходящими, а мне — ну надо же — правильными, но подобное перемещение не имеет места быть в столь идеальной системе; просто ты, наверное, отдельная группа?..
почти моя — мы, в общем-то, во многом едины.
сейчас, насколько мне известно, пять часов тридцать шесть минут утра. я совершенно точно знаю, что около получаса назад ты проснулся, а ровно через девять минут выйдешь на балкон с ещё закрытыми шторами, раздвинешь их, как можно шире распахнёшь второе справа окно и сядешь на стул в полуметре от него пить чай, заваренный в течение трёх минут в чуть ли не пол-литровой синей кружке — знаю также, что это будет чёрный чай с мятой, чай пакетиками в небольшой коробочке, который продаётся в ближайшем к тебе магазине за поразительно малую цену, но который ты, чтобы не появляться на глазах тех, кто имеет способность заметить и узнать тебя, каждую первую субботу месяца покупаешь на другом конце города. ты непременно сделаешь всё именно так. я знаю, что ты не станешь ошибаться ни на сантиметр в расстоянии от стула до окна, ни на секунду заварки чая, а если на немного сдвинешься с ритма утра — подвинешь стул, разбавишь чай и сделаешь всё, что в твоих силах, чтобы вернуть его на место; знаю, что ты и не заметишь этого, но, сам того не осознавая, будешь постоянно бояться совершить хоть что-то иначе, потому что привычные пути пугают меньше всего, потому что зона комфорта — не в месте, а в ширине дороги и в данном случае в стуле у окна и в пакетике чая.
знаю, что, как только кружка опустеет наполовину, ты вернёшься в комнату и поднимешь с пола упавшие наушники. знаю, что твоя любимая песня идёт первой во втором альбоме той-самой-группы. что ты даже не подумаешь включить её — как-никак она на то и любимая, чтобы быть особой, и вовсе нет необходимости вспоминать её каждый день, ведь ты и так помнишь текст наизусть; я тоже. когда чай закончится совсем, ты обязательно выйдешь в длинный коридор, где прямо на ходу накинешь длинный чёрный плащ, настолько привычный, что и воспринимаемый уже не плащом, а самым верным, вечным товарищем, сменишь тёплые домашние тапочки — с огромной неохотой: они, кажется, единственное приятное, что могло быть в ненавистном тебе доме, — на такие же чёрные, как плащ, сапоги, усмехнёшься одновременно и от отчаяния, и от нескрываемо смешного положения и выйдешь, закрыв дверь медленно и странно тихо — могут ли двери быть настолько тихими? ответ, впрочем, не важен: твои двери в любом случае должны, иначе они не будут твоими дверьми.
я знаю, что ты стараешься сделать всё тихо так, как оно делается; по возможности медленно, всегда плавно и тихо. знаю, что ты действуешь так из-за того, что считаешь такие обстоятельства спокойнее, думаешь, что чем меньше шума или в звуке, или в картинке ты производишь, тем сложнее тебя заметить; знаю, что ты, однако, не преследуешь цели быть незамеченным — тебе просто не нравится лишнее внимание, так как ты до сих пор не знаешь, как его определять и от чего зависит его характер. наверное, стоит признать, что и я этого не знаю; что, возможно, тебе было бы проще, если бы ты никогда не задумывался об этом. я знаю, что каждое утро ты невероятно хочешь отключить наушники и выставить громкость на максимум, хлопнуть дверью и засмеяться не короткой улыбкой, а твоим настоящим смехом, смехом долгим и звонким, тем, которым, на самом деле, умеешь смеяться только ты, но уверенно не делаешь ничего из этого — знаю, что ты не помнишь, кто ты, что ты слишком хорошо выучил роль и повторял её так долго, что перепутал жизнь с одной большой игрой и теперь не имеешь представления о том, когда свернул не туда, веря, что быть в такой степени потерянным и есть твоя судьба и что теперь поздно и пытаться её разворачивать, и думать о таких попытках.
знаю, что каждое утро ты почти смеёшься, а каждый вечер стараешься не заплакать, регулярно не справляясь со стараниями.
знаю, что по такой простой причине ты имеешь привычку как бы неожиданно вставать в два-три ночи. тогда ты сперва пытаешься уснуть, завернувшись в одеяло и крепче обняв подушку, а дальше, если не получается, снова выпиваешь пол-литра мятного чая. ещё знаю, что от тебя всегда пахнет мятным чаем.
помню, как в нашей последней беседе ты случайно оговорился: сказал, что хочешь не выжить, а исчезнуть красиво, — и как резко начал извиняться, ссылаясь на очередную бессонную ночь; я знаю, что ты сказал лишь то, что хотел и знаю, что именно поэтому тебе стало так неловко; знаю, что в тот момент тебе наверняка был нужен чай — прости, что у меня его не оказалось. не хочу показаться сколько-нибудь бестактным, но, если вспомнить о честности, мне смешно извиняться и я нахожу это в некоторой мере глупым — тебе же тогда, в знании чего я не сомневаюсь, было так же смешно.
я знаю, что ты вообще часто смеёшься. улыбаешься из длинного чёрного плаща и смеёшься мысленно, поскольку происходящее кажется тебе заслуживающим лишь такой реакции — разве оно не должно быть смешно?
знаю, что ты оказываешься в одном и том же месте каждый день, что ничто не привлекает тебя так, как забытый парк на противоположной окраине города — прямо за моим окном.
шесть часов и восемнадцать минут. ты будешь здесь к семи, к полчасу восьмого успеешь обойти все тропинки наверняка любимого парка, знаю, что попробуешь зайти, ведь ты непременно захочешь меня видеть, и знаю, что теперь у меня на столе стоит небольшая коробка пакетиков чёрного мятного чая.
***
— привет, — стоишь в дверях, стараясь на меня не смотреть. спрашиваешь, как дела; спрашиваешь скорее из вежливости, ты же всегда знаешь, как я, и знаешь, почему; тоже на тебя не смотрю. быстро предлагаю пройти. — будешь чай? ты, конечно, будешь. с моей стороны было бы странно предполагать обратное — дело даже не столько в твоей любви к чаю, сколько в заученных наизусть порядках. так правильно. нельзя и не спрашивать — тоже старый добрый обычай, надоевший, пожалуй, всем возможным группам, но бережно ими хранимый. теперь и я спрашиваю, как у тебя дела. мне было бы действительно интересно выяснить, что с тобой происходит, что происходило несколькими днями ранее — боги, как давно мы не виделись, — если бы я не помнил это и без твоего ответа; всё же ловлю каждое слово — я знаю, что тебе нравится, когда тебе слушают. мне ведь нравится. всё ещё не смотришь на меня — улыбаешься, случайно бросив взгляд, но в сей раз действительно случайно: знаю, как ты привык на меня смотреть. не так. ты же на всё смотришь не как можешь и не как хотел бы, скорее — да — как привык, как был вынужден слишком часто и как теперь находишь неоспоримо правильным; а я, кстати, был бы не против небольших «гляделок» — сегодня можно. сегодняшний день был невероятно занят и распланирован — но почему бы не посчитать это за часть плана? подхожу ближе и подливаю ещё немного чая: такая же незаменимая традиция. ты, в свою очередь, отходишь на три шага назад. теперь мы стоим в самом углу комнаты — в одном из её самых тёмных углов, рядом с неприбранным столом, на котором лежит столько барахла, что он выглядит одной огромной кучей, в которой невозможно отличить одно от другого. да. здесь. наконец поднимаешь взгляд и долго смотришь в мою сторону. вдыхаю. от тебя всё так же пахнет мятой. — прости. удивляешься, немного смеёшься и переспрашиваешь. — прости, — повторяю. начинаю нести ахинею о том, что за последнее время между нами было невообразимо много дерьма, за которое мне слишком жаль; о том, насколько ошибочным оно мне кажется и как же важно было извиниться. я знаю, что ты не веришь; ты знаешь меня слишком хорошо, чтобы верить хоть одному слову из подобного бреда; но хочешь верить. утверждаю, что знаю, как это похоже на пустую болтовню и как не похоже на меня. — мы… можем просто обняться?.. проговариваю тихо и неловко, останавливаясь между неподходящими для того словами — я не думал, что будет так тяжело заставить себя произнести подобную фразу; что ж, извини и за такую оплошность. тебе так же неудобно, ты опять отворачиваешься, предпринимаешь тщетные попытки что-то сказать — но обнимаешь. снова мятный чай. нет, никто — уверенно никто — не умеет обнимать так, как ты. крепко прижимаю тебя к себе. быстро беру со стола нож и втыкаю его тебе в спину. в моей группе лишь я — теперь всё правильно. ты же простишь, солнце?
