. . .
20 июня 2022 г., 09:56
С Ванитасом знакомится он в начале последнего учебного года — влюбляется окончательно и бесповоротно с первого же взгляда, хоть и приходится ему потратить столько времени, прежде чем он самому себе в этом сознается.
Ванитас — буквальное воплощение слова «эстетика» в его представлении. Ванитас — это бледная-бледная кожа, синевой сверкающие глаза и длинные пряди чёрных волос, ниспадающие чуть беспорядочно на худые плечи; Ванитас — тонкие запястья, вечно холодные пальцы и не по-человечески длинный клычок за самоуверенной — наигранной — усмешкой.
Ванитас ссорится с ним из-за ерунды поначалу, будто бы намеренно избирая его жертвой своего вечного недовольства, — постоянно где-то рядом оказывается да к каждому пустяку придирается, да о каждой ерунде высказывает своё ценное мнение. И почерк у Ноя такой, что не разобрать, и места он занимает слишком много, и смеётся слишком громко, и вообще всё делает не так, как ему, Ванитасу, нужно. Ной раздражается в ответ же: вот надоедливый! Таких дотошных людей не встречалось ему прежде. Его, Ноя, всегда все любили, ему всегда все улыбались, с ним договориться — проще простого, такой уж он… не человек — вампир, по природе своей. А Ванитас врывается в этот его мирок со своей неожиданной резкостью, вызывая первоначально едва ли не ненависть, надоедая до невозможности.
А потом что-то меняется вдруг между ними — Ной и сам не понимает, как это началось. Просто Ванитас всё чаще подсаживается к нему, обсуждает с ним — обычным своим насмешливо-недовольным тоном — всех окружающих, делится — закатывая глаза и усмехаясь, опять же, — на сложные задания ответами. Одним утром, когда зимние холода сменяют уже осеннюю прохладу, заставляя всех чувствовать себя мерзко-сонливо, — сидя с ним уже привычно рядом, кладёт вдруг голову ему на плечо, будто от безысходной усталости. А Ной осознаёт, что и шелохнуться боится, — совсем не из-за нежелания выслушивать очередные возмущения, как ни странно.
А после, одним ещё более холодным, аномально морозным утром, уже зимой, в декабре, Ванитас тянется к нему вдруг и сплетает свои пальцы, тонкие, бледные, с его, вызывая у того вдруг какой-то странный трепет — будто ток по телу проскальзывает. Глядит на него пронзительно-синим взором вновь — Ной не может отвести глаз так просто в ответ на это. Чувствуя холод его рук, отстраняется на мгновение — лишь для того, чтобы, скинув с себя свитер, надетый прежде поверх рубашки, накинуть вместо того на плечи его, лишь светло-голубым шёлком сокрытые, — даже в такую погоду Ванитас одевается привычно-вычурно. Тот смотрит поначалу недоуменно, а потом произносит тихо, будто бы ошеломлённо:
— Спасибо, — и на мгновение даже улыбается как-то особенно тепло.
Ванитас ненавидит зиму — зимой на занятиях лениво пишет каждый раз пару строчек, а потом, погруженный в какие-то свои мысли, будто выпадает на несколько минут из реальности. А Ной пробегается взглядом по этим самым строчкам, завидуя немного его восхитительно ровному почерку, и думает о том, как же всё-таки чудесен этот человек: всё равно ведь в следующий раз ответит всё идеально правильно, даром что не слушает ничерта. Ванитас — из тех самых гениев, от которых учёба не требует никаких усилий. Ванитасу прочат лучшее будущее из возможных, Ванитас поражает своими способностями всех окружающих, ведёт себя как живое совершенство и, как и все гениальные, имеет немало своих причуд. Наверное, именно поэтому ни у кого их отношения не вызывают ни капли удивления: Ванитасу присуще порой быть таким беспардонным и самоуверенным, что на все эти спонтанные нарушения границ Ноя, против которых он сам, впрочем, ничего не имеет, остальные просто не обращают внимания.
Зима заканчивается — в марте Ванитас целует его в пустом коридоре, через который им по случайности приходится вместе идти. Так просто: подходит ближе, останавливается, встречается на секунду взглядом, зачаровывая, как всегда, небесной синевой в свой тихий омут, а затем тянется к нему — разница в их росте слишком ощутима, как-никак, — и касается своими губами его, так просто, так неоправданно, так неожиданно.
— Ч-что это было?.. — Ной теряется после, не зная, что и сказать, как реагировать. Не может, впрочем, отрицать очевидного: едва ли ему могло не понравиться это.
— Так, решил проверить, каково оно, — бросает Ванитас как ни в чём не бывало.
Снова встреча взглядов — Ною кажется вдруг так отчётливо на секунду, что Ванитас скрывает что-то от него. Неясное ощущение, интуитивное, почти инстинктивное. Ной гонит эти мысли прочь — и без них сливаются все прочие в невнятное разноцветие эмоций, слов, предположений. Не хватало только додумать лишнего, когда и уже существующее едва ли не сводит с ума.
— И каково же? — вопрошает он чуть погодя, будто бы в попытке затолкнуть куда подальше все свои неуместные сейчас размышления.
— Неплохо, — почти безразлично отзывается Ванитас.
Да уж, по нему и не скажешь, что это его первый поцелуй. Слова его, впрочем, иного не подразумевают, по всей видимости.
А Ной не находится, что ответить, смущаясь внезапно отчего-то. Пока они идут в полнейшей тишине дальше, обдумывает всё случившееся, не в силах и взглянуть больше на Ванитаса, даже когда расходятся они каждый по своим делам.
…До апреля всё идёт своим чередом: они перебрасываются ничего не значащими фразами, проводят порой время вместе; Ванитас садится по-прежнему с ним, и по-прежнему во всём ему, пусть неохотно порой, помогает. Ною не хочется пользоваться его внезапной любезностью, но близость экзаменов не оставляет никаких нервов на то, чтобы самому разбираться во всём и сразу.
А когда готовят в их школе праздник на выпускной, распределяются они по парам для танца. Доминик, с которой Ной хотел бы станцевать, как уже привык, уводит вдруг её хорошая подруга Жанна. Ной думает уже, что проще было бы отказаться от сего мероприятия, чем пытаться танцевать с кем-то другим, но Ванитас подходит вдруг к нему, произнеся обычным своим равнодушным тоном:
— Будешь моим партнёром?
— Ч-что? — Ной заливается краской, не ожидавший совсем такого предложения. — Но разве…
— Доминик и Жанну никто не остановил, — усмехается тот. — Так что мешает нам?..
А Ной и не помнит затем, как согласился на это. Сознаёт происходящее лишь тогда, когда уже репетирует с ним в очередной раз, ведя его по залу и, как ни странно, не встречая ни капли осуждения или непонимания во взорах окружающих, даже тех, кто пару дней назад о тех же Доминик и Жанне, к недовольству Ноя, перешёптывался чуть неодобрительно. Ванитас действительно особенный, всё-таки, — ему дозволено то, что для других почти невозможно.
…В мае они сбегают вместе с последней физкультуры для того, чтобы прогуляться по зеленеющему лесу, а потом сидят рядом на залитой солнцем поляне. Маленькие синие цветки незабудок выделяются в короткой пока зелёной траве.
— Незабудка — мой цветок рождения, — кидает между делом Ванитас.
Ной оживляется, услышав об этом, — всегда любил язык цветов. Перебирая в памяти даты, связанные с этим цветком, называет затем наугад:
— Седьмое февраля?
Ванитас смотрит на него поражённо, почти недоуменно, впервые, кажется, за всё время их знакомства выражая искреннее удивление.
— Как угадал? — спрашивает.
— Случайно, — честно отвечает Ной. И снова это чувство — это чувство, будто бы есть что-то, ему неизвестное, необъяснимое, что связывает их. Будто Ванитас об этом чём-то знает — или хотя бы догадывается, как и он сам. И к чему это сейчас?.. Ной перестаёт сам себя понимать уже, а потому гонит тут же эти мысли прочь.
— Кстати, мой цветок рождения — астра, — отмечает зачем-то, лишь для того, чтобы продолжить разговор. — Двадцать восьмое сентября.
Вспоминает лишь после значения этих цветов: «не забывай меня» и «я никогда не забуду тебя», соответственно. Какое… Интересное совпадение. «Наверное, судьба», — неосознанно думает, вспоминая тот поцелуй и ту непонятную дрожь, которую ощущал при каждом прикосновении. И сам этой мысли пугается потом, сам от себя как можно дальше прячет её.
Этой же ночью снится Ною престранный сон: там он будто бы приближается к Ванитасу с кинжалом в руках, в то время как тот светится весь чем-то неестественно-синим, и пронзает того этим клинком, затем притягивая к себе его, истекающего кровью, будто защищая непонятно от чего — от самого себя? — в последний раз. Проснувшись утром, Ной старается забыть поскорее приснившееся — уж больно неприятная была картина. Вот только сердце его отчего-то сжимается, стоит ему лишь подумать ещё раз об этом.
…На выпускном они танцуют вместе, так близко, так чувственно, как ни разу не танцевали прежде. Ванитас кажется таким хрупким, движется так изящно, и оттого вызывает вновь у Ноя какое-то необъяснимое восхищение.
— Хотя бы в этом времени ничто не мешает мне любить тебя, — шепчет ему вдруг Ванитас.
— Что?.. — Ной переспрашивает тихо так же, но настороженно.
— Так, мысли вслух, — отмахивается тот, хотя Ной и готов поклясться, что не так просто он произнёс это. Этот момент тает среди звуков музыки и торжественной атмосферы, что заставляет сконцентрироваться на настоящем и оставить все вопросы на потом.
…Вечером этого же дня отделяются они снова ото всех — забравшись на крышу, глядят на переливающийся в золотисто-розовых закатных лучах город. Где-то там, далеко внизу, их бывшие уже одноклассники вместе проводят время — пьют наверняка, веселятся. Ванитас оттуда уходит быстренько, как только появляется возможность, а Ной и следует за ним, желая расспросить непременно о сегодняшнем.
— И всё-таки… — решается, пользуясь тишиной и отсутствием вокруг посторонних. — Что ты имел в виду, произнеся те слова?
— Неужели ты так и не понял ничего, Ной Архивист? — говорит вдруг Ванитас, выдержав перед тем короткую паузу, как будто задумавшись. Ной смотрит на него в недоумении, слыша его голос каким-то иным, будто бы не ему принадлежащим, но до боли знакомым вместе с тем отчего-то. — Что ж, тогда позволь мне показать тебе нашу историю.
С этими словами приподнимает он правый рукав, показывая расходящуюся синими линиями метку — тусклую, едва заметную. Такие метки оставляют при укусе вампиры — у Ноя у самого есть одна, на шее, от Доминик, да и у самой Доминик таких же две — его и Жанны. Вот только у Ванитаса выглядит она как-то блёкло, так, будто выцвела, стёрлась, оставшись лишь неясным полупрозрачным очертанием.
Ной ловит себя на мысли о том, что ему, опять-таки, знакомо это зрелище. Зрелище, кажущееся почему-то таким… Разрушающим, ужасающим.
Спонтанно всплывает в мыслях его тот странный, пугающий даже сон, почти кошмар, который отчего-то врезался в память отчётливей всех прочих. Теперь ещё живее, ещё реалистичнее он кажется, и Ной уже сомневается, помнит ли он это из сна или из какой-то иной, но всё же реальности.
Этот сон, цветок со значением «не забывай меня» — и другой, с похожим на несдержанное обещание «я никогда не забуду» в ответ… Всё начинает складываться.
Прошлая жизнь, да?.. Ной всё ещё не до конца понимает происходящее, а потому пока лишь догадывается.
— Ты увидишь мои воспоминания, если выпьешь моей крови, не так ли? — прежде, чем он успевает спросить что-нибудь, продолжает Ванитас, как бы подтверждая догадки его. — Так сделай это как можно скорее, потому что я не хочу больше скрывать от тебя всего, что сам смог вспомнить о нас.
Помедлив чуть, Ной приближается. Вонзив клыки в бледную кожу шеи, ощущает, как привычная красная завеса застилает всё перед глазами, — открыв их вновь, оказывается в причудливом просторном помещении, отчего-то таким же знакомым кажущемся. Толпы одетых по старой моде людей шепчутся о чём-то увлечённо и вместе с тем чуть напуганно.
— Внимание всем пассажирам! «Ла Балейн», в соответствии с расписанием, прибудет в Париж примерно через час!.. — слышится откуда-то громкое объявление.
