История о тебе и о дожде

Я шел вдоль улицы нарочито медленно, чтобы не спугнуть шаткое ощущение умиротворения. Дождь хлестал беспрерывно плотной стеной уже около полутора часа, но меня это ничуть не смущало. Зашел в знакомый круглосуточный и улыбнулся хозяйке, проходя к полке с молоком. Шоколадное. В треугольной упаковке. Такое же, как любимое некогда моим школьным другом — Хёнджином. Во рту сразу пересохло от колючей неги воспоминаний: вот он, высокий красавец с детской обворожительной улыбкой, набирает охапку и довольный идет к кассе, чтобы завтра утром предложить одну из многочисленных упаковок однокласснице, которая ему нравилась. Так нежно, робко и безумно влюблен он был, что я и не смел что-то говорить ему наперекор. Жаль, правда, что влюбленность порождает близорукость: он никогда не задумывался над тем, нравится ли ей это. Не смог я вслух сказать, что все это время шоколадное молоко любили только он да я, а она предпочитала клубничное. Встряхнул промокшей головой, случайно разбрызгивая воду, чтобы сбросить с себя туман прошлого, и потянулся к полке. Перед глазами другое воспоминание: Феликс перехватывает коробочку и ярко улыбается, передавая ее мне. Ох, ведь этот солнечный мальчишка ждал меня в общежитии! Помню, как в школьные годы он постоянно подначивал меня и Хвана. Мы были не разлей вода, так что бесстеснительный Ли не сдерживался подкалывать на тему "однажды я во что бы то ни стало побываю на вашей свадьбе". Я постоянно смущался на эти провокации, Хён же всегда надувал свои очаровательные губы и говорил, что я хоть и лучший из лучших в этом мире, но ему нравятся девчонки. Снова потряс своей дурной головушкой в попытках привести мысли в порядок и, срываясь с места, проигнорировал отвратительное желание купить хотябы одну упаковку молока. Вместо этого я с превиликим удовольствием схватил почти полную коробку любимых сырков и под одобрительное булькание женщины за прилавком вышел на улицу. Дождь все еще шел, так что я решил забежать в укрытие, чтобы не промокнуть еще больше и, следственно, не простудиться. Я стоял в пешем тоннеле около круглосуточного и, как ни странно, мне комфортно. Рядом с правой ногой стояла недавно приобретенная коробка, а в руках оказался телефон. Пальцы уверенно нашли заученный наизусть номер. Я секунду помялся на месте, но все же набрал своего школьного товарища. Я знал, что он не ответит. Знал, что он, вероятно, сидит где-нибудь в пустой квартире за мольбертом и выводит что-то безумно красивое. Но все равно упрямо поднес телефон к уху, чтобы услышать механическое "абонент не отвечает". В животе снова узел завязался, как бывает, когда я подолгу не ем. В горле уже совсем пустыня раскинулась и глаза вот-вот готовы выпустить слезы, но веки зажмурились настолько сильно, насколько это вообще возможно. Я уже должен привыкнуть. Уже почти привык, честно. Но все равно скатился по стене и сел на корточки, чтобы в следующий миг расцарапать кожу головы и растрепать волосы. Взял свой груз и, смирившись с дождем, пошел в сторону общежития. Четвертый курс журналистики едва ли вдохновлял меня, однако перспектива упасть лицом в кровать подогрела желание все-таки прийти. Со всех сторон люди кутались в свои плащи и шуршали зонтиками, тихо ругались из-за погоды и обходили лужи. Но я на это все только снисходительно улыбался; синий свитер и отсутствие укрытия над головой ничуть не колебали моей уверенности в том, что как бы люди не защищались, все равно промокнут. Просто в разной степени. Иду совсем медленно, немного пугая своей беззаботной улыбкой прохожих. Они все смотрят на меня удивленно, некоторые даже укоризненно, однако было бы гораздо проще, если бы мне не было абсолютно плевать. На все я только улыбался и время от времени мило клонил голову к плечу, когда попадались особенно любопытные. В голове всплывает ненавязчиво воспоминание о том, как мы вместе когда-то, не посмотрев прогноз погоды, отправились встречать закат. Стояли мокрые, словно крысы, под козырьком какого-то магазинчика и смеялись над собственной глупостью. Хёнджин завернул нас тогда в свою огромную вязанную кофту и прижался, чтобы согреться. У меня в тот момент черт знает что в голове творилось. Я думал про щекочущее чувство крыльев бабочек где-то в районе гортани, про то, насколько удобно у Хвана на плече, про то, как же я счастлив. Его улыбка была предназначена только для меня, громкий безудержный смех достигал лишь моих ушей. Хотелось кричать, молить, чтобы дождь никогда не заканчивался. Сердце стучало с необычайной скоростью, а рваные полувдохи мешались с ответным смехом и отскакивали зайчиками от щеки Хёнджина. Все органы завязались в узел, нужно было скорее пресекать всю эту путаницу чувств к самому близкому другу, но все, что я сделал — прижался еще ближе, обвивая его шею руками. Он удивился, ведь знал, что я не люблю прикосновения, но ни разу против не был. Мы были счастливы. Этого хватало, чтобы не задавать вопросов даже о самом удивительном. Но этого не хватало, чтобы устроить полный покой внутри нас. Миг счастья слишком короток по сравнению с тем, из-за чего нам стоит беспокоиться. Уже на следующий день, в понедельник, он вновь был разбит отказом. Она не говорила "нет", однако все же не давала перейти тонкую черту под скромным названием "друзья". Хван, впрочем, это ее безмолвное желание уважал, поэтому признания вслух не высказывал. Так шли дни, недели, месяцы. Я всегда старался поддержать, забить ему голову чем-то отвлеченным, порой даже совершенно бессмысленным и глупым. Нам обоим было не важно, что, где и когда. Главное — всегда быть рядом, дарить тепло, заботу и попеременно игнорировать случайную влюбленную улыбку на моих губах. О ее подтексте знал лишь я и это было, думаю, правильно. В общем, желая лишний раз не расстраивать его, я делал все, что мог. По этому поводу мы пересмотрели всех «Мстителей» и уже почти перешли на DC, как вдруг на нас свалилось дело поважнее. Школьный фильм. По иронии судьбы в кино-кружке состояли и он, и я, и она. Собственно, будучи на год младше Хвана, там мы и познакомились, но это уже не столь важно. Снимать собрались, по классике жанра, что-то романтичное. С главной героиней определились быстро, ведь она — возлюбленная Хёнджина — была и красавицей, и умницей, и вообще всем нравилась из-за своего мягкого нрава. Ее кандидатуру никто оспаривать не стал, поэтому уже совсем скоро перешли к выбору главного героя. Хван сначала приободрился, вытянул руку, а потом сник с все той же поднятой рукой. На мой тихий вопрос о том, к чему приступ грусти, он ответил меланхолично: "Минхо-хён тоже хочет. Он ей нравится гораздо больше, оттого и смею предположить, что она согласится работать именно с ним". Так впоследствии и произошло. Потом выбирали второго мужского главного героя, который, опять же, по закону жанра безотвено и болезненно влюблен в главную героиню, делает для нее все, что может, но в итоге все равно остается с разбитым сердцем. Тут произошло неожиданное: Хван вскочил с места и громко заявил, что я буду отличным актером. —Что ты творишь, идиот-хён? — прошипел я, когда все на его заявление одобрительно закивали. —Хочу быть оператором. Ты отлично будешь смотреться в кадре, у тебя выразительная и запоминающаяся внешность, — заметив мое недоверие, он скукурузил смешную рожицу уставшего от жизни и перефразировал, — короче говоря, красавчики вроде тебя, Чонин, всегда бывают на таких "должностях" бедных влюбленных, — пролепетал голосом безобидного хорька Хёнджин и показал мне пальцами сердечки, совсем, как он считал, незаметно наблюдая за говорившим о сценарии с ней Минхо. Съемки начались на следующей неделе, в четверг, когда роли были уже точно утверждены, сценарий выучен и более-менее отработан. Это была небольшая любовная история, рассчитанная на полтора часа экранного времени. Первые пару сцен были отсняты без проблем под строгим руководством оператора, который, к тому же, стал и режиссёром, ведь преподаватель пожал плечами, мол, сами, все сами. Я был, как обычно пишут в подобных историях, мальчишкой-хулиганом с кучей сережек, не самой лучшей успеваемостью, красивой мордашкой и добрым сердцем, ключ к которому сможет подобрать лишь одна-единственная. Хоть проколы и были, на меня все равно нацепили еще как минимум три клипсы и заставили нацепить несколько колец, которые между собой были соединены цепочкой. На всей этой атрибутике не закончилось; расстегнули мне первые две пуговицы на рубашке и оттянули галстук, уютную жилетку сменили на расстегнутый пиджак, а на ногах у меня оказались какие-то объемные тяжелые штуковины, названия которых я до сих пор не знаю. Когда я вышел из гримерной, что на самом деле была кабинетом корейского, многие на импровизированной съемочной площадке удивленно вздохнули и стали непрекрыто пялиться. Ни одна девчонка не упустила возможность сфотографировать меня, что несказанно смущало. Учтиво предложенное таким же заинтересованным во мне Феликсом зеркало помогло понять внимание к моей персоне. Я выглядел, без всякого преувеличения со слов Ли, бесподобно, шикарно, неподражаемо и так далее и тому подобное. Чтож, я был полностью согласен, поэтому подскочил к Хёнджину, который смотрел только лишь в одну сторону. На нее. —Как я выгляжу? Не слишком броско? —Чудесно, бро, — обыкновенно улыбнулся он, рассмотрев меня в течение минуты. Да, было немного обидно из-за эдакой совершенно обычной реакции, но я не винил его. Все же тот, кто любит ромашки, в цветочном будет рассматривать их, насколько бы ни были прекрасны гиацинты. Во мне ничего не противилось его любви к другой. Он, несмотря на все, дарил мне то, что давал ему я. Часто даже в двойном размере. А сердце, чтоб его, все равно болезненно сжалось. Он никогда не любил меня так, как люблю его я. Пора привыкнуть. Но я все еще не привык. Минхо в образе идеального ученика а-ля холодный семпай из японских отомэ-игр выглядел более чем достойно. Ему, безусловно, шло. Оттого Хёнджин ревновал все больше и больше. Пока я стоял и, прижимая к груди текст, повторял свои слова, он наблюдал за тем, как эти двое смотрят отснятый материал. Он сидел прямо за ними и отчетливо слышал, как они смеялись и говорили друг другу приторные комплименты. Я почти физически ощущал всю ту боль, которая плескалась серебрянными рыбками в его глазах. Спасло от отвратительного привкуса горечи только начало съемки третьей сцены, где появлялся я. Мне, на самом деле, очень хотелось показать Хёнджину то, как он выглядит со стороны. Хорошо зная все те чувства безответно влюбленного, я играл не столько прописанного персонажа, сколько самого себя. И немного Хвана. Тогда, в первое мое действие перед камерой он ничего не понял. Только потом, когда наступила уже среда следующей недели, он подошел после съемок и спросил тихо: —Я действительно так веду себя? — я всего лишь мелко кивнул и поспешил ретироваться. После этого, впрочем, все шло своим чередом. Небольшие проблемы со светом, нехватка материалов для декораций и тому подобное. Во все том же кабинете корейского собрались я, Хёнджин, Минхо и она чтобы обсудить дальнейший ход съемок. Казусов возникнуть не должно было, так что я просто расслабился, сидя по левую руку от своего друга. Они втроем что-то бурно обсуждали, но чаще всего я слышал голоса Ли и девушки. Хван, как обычно бывало, принес для нее шоколадное молоко, но отдать не решался из-за присутствия старшего. Меня это несказанно выводило из себя, если честно, ведь чего он ждет, если не может сделать хотя бы какой-то маленький шаг? Я покосился на него и выхватил упаковку, немного отпивая. Он в удивлении уставился на меня, однако я продолжал бурить взглядом стену. Странное чувство. Он наконец смотрит на меня, но я этого так не хочу. Каждый взгляд, который он посылает мне кажется неправильным, запретным. Я ведь знаю, что не нужен ему так, как нужна она. Зачем я привлекаю внимание? Я уже должен привыкнуть. Но я не привык и по сей день. В этот же день я и Минхо ушли раньше. Нужно было приготовить некоторые детали наших образов, ведь завтра был последний день всей этой суматохи. Они остались наедине и я мог лишь представлять, каким масляным взглядом он смотрел на нее, пока она говорила какую-нибудь откровенную чушь, чтобы не было неловкого молчания. Уроки на следующий день закончились чуть раньше обычного благодаря некоторому вмешательству преподавателя кружка, который пригрозил исправительными часами заучивания различных текстов, если вдруг не удастся закончить сегодня. Мы, воспользовавшись данной весьма сомнительной привилегией, сразу приступили к делу. Хёнджин выглядел печальнее обычного, так что я посмел тихо подойти со спины и шепнуть с горькой усмешкой: —Просто попробуй признаться. Ты ведь, если подумать, кроме намеков ничего и не делал. Он поджал губы и повернулся, вероятно, чтобы в моих глазах найти поддержку, но мой след уже простыл. Он поискал меня глазами и, могу поспорить, почти испугался, когда не нашел. Я стоял за углом, где меня практически не было видно. Зато его прекрасно можно было рассмотреть. С моей длинной ресницы прикрытого глаза скатилась одна-единственная слеза, которую я наконец смог себе позволить. —Пусть у тебя все будет хорошо. В случае чего я буду рядом, но позволь мне спрятаться лишь сейчас, — прошептал я ему в спину, уходя в сторону девчонки-визажистки. В тот день он впервые так отчетливо понял, что я никогда его не бросал. Когда я вернулся снимали предфинальную сцену. В ней хотели показать, что главная героиня наконец определилась с выбором. В финале они вдвоем должны были прийти к моему персонажу и все объяснить, чтобы оставить его одного с разбитым на мелкие осколки сердцем. Вот, она тянется своей рукой к его протянутым в ее сторону пальцам и... Хёнджин перехватывает ее на полпути. Камера висит в его второй руке и уже не пишет, но она, послав моему дорогому другу извиняющуюся улыбку, аккуратно высвободила свою ладонь и вложила ее во все те же вытянутые пальцы Ли. Доснять фильм пришлось без прежнего оператора. Возвращаясь в реальность, я слегка опешил. Мои ноги сами привели меня к порогу общежития. Из окна уже выглядывал недовольный Феликс, ведь я промок до нитки. Под его укоризненный взгляд я, громко шоркая негнущимися ногами, оставил сырки на столе и прошел в ванную. Стянул тяжелые мокрые вещи, включил горячую воду и, став под струю, задумался о сроках публикации моей последней статьи, чтобы хоть как-то отвлечься от паутины воспоминаний. В начале этого года я устроился в новоиспеченное интернет-издательство. Они принимали работников исходя из конкурса в интернете, не смотря на возраст, ведь журналисты нужны были позарез. Короче, вел я колонку о культурных мероприятиях и подобной ерунде. Я бы ни за что не взялся обязательно ради этого посещать множество фестивалей и разных демонстраций, если бы не знал, что Хёнджин сейчас работает художником и устраивает свои собственные выставки. Я хожу к нему каждый раз, отодвигая все планы, если то бывает нужно. Он, как организатор, обязан появляться там, поэтому... Он ограничил все, что могло напомнить ему о школе и болезненной первой влюбленности. Даже меня. Я это решение уважал и не пытался приблизиться. Звонки не считались, так как... Ох, черт, кого я обманываю, я очень хотел бы поговорить, но просто знал, что его телефон вечно выключен и ставил на это. Однако на выставках я держал дистанцию, за что видел благодарность в его глазах. Я знал, что мое лицо претерпело изменения и вспомнить все его заставят лишь мой голос и общие фотографии. Каждый раз мы встречались взглядами. Он застывал всегда на несколько мгновений, ровно до тех пор, пока я не подарю ему нежную улыбку и не шепну одними губами "все будет хорошо. Я верю в тебя. Я всегда рядом". Выходя из душа я предусмотрительно потуже завернулся в полотенце и, обогнув Ликса, завернул к шкафу. Что первое вывалилось, то и надел. Ноутбук, будто на зло, загружался непростительно долго, но благо, что на этом неприятности закончились. Открыл почти дописанную статью-обзор о выставке своего давнего друга и с энтузиазмом продолжил. Хёнджин, я все еще не привык к тому, что твои картины вселяют в меня надежду и свет, а мне самому не приходится открыто и громко тебя поддерживать, что ты далеко и не слышишь меня, поэтому я закончил статью словами: «Этот перспективный художник воодушевляет меня на новые открытия и деяния. Я очень благодарен ему за все, что он сделал для меня. Уверен, он будет и дальше радовать нас своими прекрасными работами. Я беззаветно влюблен, поэтому пожелаю удачи тебе, Хван Хёнджин. Я всегда верил, верю и буду верить в тебя!». Уж прости меня за это. Я знаю, что твой телефон выключен. И также знаю, что твой ноутбук, на котором, если мне не изменяет память, размещена личная электронная почта не спит почти никогда. На статье уже первые просмотры, в числе которых, вероятно, есть и твой. Ты всегда читаешь мои статьи о своих выставках и даже порой благодарно коментируешь. Знаешь, у каждого в жизни хоть раз бывает отвратительный продолжительный дождь. Людям свойственно скрываться от дождей, игнорировать их и никак не воспринимать. Но я не намерен делать так же. Я не могу остановить его, однако пока остальные будут прятаться в своих норах, я распахну свой плащ и, впитывая каждую каплю, продолжу идти. Ведь я люблю тебя не за то, что ты любишь меня. Я люблю тебя за то, что ты — это ты. Веселый и заботливый очаровательный хён, который всегда был рядом и помогал во всем. Мой поток мыслей прервал поступивший телефонный звонок. Даже не посмотрев кто это, я раздраженно взял трубку. —Ты нужен мне, Чонин. Ведь однажды снова покажется солнце.