О пастели на щеках и удобных подоконниках

Кабинет выглядит слегка набережным — творческий, так сказать, хаос. Расставленные на всех горизонтальных и не очень поверхностях гипсовые фигуры, искусственные фрукты, посуда для рисования с натуры. Дазай наблюдает. Аккуратное, лёгкое движение рукой, новая линия. Почти законченная работа, остались последние детали и проработка некоторых проблемных моментов. Чуя пишет пастелью, создавая вполне себе профессиональный натюрморт, а еще шипит на каждого одногруппника, если тот случайно толкает серебристый торшер, стоящий у него за плечом. Чуя примостился у окна, в самом дальнем углу просторного светлого класса. Там никто вроде шататься не должен был, но видимо не судьба. Справа от него — испачканная гуашью или акрилом металлическая табуретка, на ней коробка с сухой пастелью. В углублении, образовавшемся между мольбертом и стоящим на нем планшетом, у Накахары поместилось несколько мелков, наиболее часто используемых. И если подавляющее большинство его одноклассников недолюбливали натюрморты и старались все быстренько сляпать на отвали, а потом приняться за желанную работу, то Чуя к каждому штришку относился с огромным вниманием и трепетом. Нечего кривить душой, Дазая прямо гордость пробирает. Медно-рыжие волосы подобраны и завязаны в слегка растрепавшийся пучок, напоминающий скорее небрежную «петельку». Все движения более сглаженные, чем обычно, ленивые, как и взгляд голубых глаз, подернутый сонной дымкой. Всё-таки семь уроков, дежурство в школе и трёхчасовое занятие в художественной студии сделали своё дело. Накахара когда штрихует, наклоняет голову набок и ставит одну ногу на мольберт — привычка такая. Чуя отодвигается от деревянной конструкции на достаточное, чтобы увидеть промежуточный результат, расстояние, а затем потирает подбородок, игнорируя испачканные мелками пальцы. Поправляет парное колечко, прекрасно зная, с каким голодом его прямо сейчас разглядывают со стороны выхода. Чуя такой красивый. Как нельзя лучше он вписывается в атмосферу этого места — никакого дресскода и ограничений, свобода. А Чуя действительно своенравный. Необычный, яркий такой. И если бы Осаму впервые посетил эту студию, точно решил бы, что Накахару за ради бога просили поработать в качестве натурщика. Ведь он действительно достоин кисти самого прославленного художника Японии, если не Земли. Осаму наслаждается этой картиной: той, что создаёт Чуя, но и ее прекрасным неповторимым автором не меньше. Тут даже выбрать сложно. Дазай никогда не признается ему, что, в такие дни, почти всегда по-тихому фотографирует его. Галерея забита изображениями Чуи, в которых можно проследить его неплохой прогресс в рисовании пастелью за четыре месяца. Совсем редко его работы могли похвастаться карандашными штрихами, полупрозрачными переходами акварели или мазками масляной краски — в основном сухая пастель, чуть реже — уголь, сангина и мел. И вот, уже восемь тридцать, на улице темнота и ливень, холод. Ноябрь все-таки. Занятие завершилось полчаса назад, но до Чуи не дозваться. Тот слишком поглощен процессом. Даже наушники надел, полностью абстрагируясь от окружающей действительности, что редко. Осаму, если честно, хочется по-быстрому сгонять в кофейню на третьем этаже за черт-ее-знает какой по счету чашкой кофе, но предпочтение он отдает все-таки разглядыванию рыжего художника за дальним мольбертом. Потому что ему в кои-то веки и правда можно. Чуя только с недавних пор разрешил присутствовать во время процесса, а не скучать в пустом холле, хоть смущаться и злиться на восторженный взгляд карих глаз и спонтанные комплименты не перестал. Ладно бы Осаму хвалил его работы, но «ты так мило пачкаешься пастелью» вообще за любые видимые и невидимые рамки вылезало. Заставляло сердце на миг заходиться в бешеном ритме, а потом еще долго-долго успокаиваться, отвлекая от работы. Ему, Чуе, за восемнадцать лет никто до Осаму ничего подобного не говорил. Конечно, Дазай любит еще отпускать неожиданные колкости и острить, чем иногда доводит Накахару до белого каления. Любит, но все же немного меньше, чем украдкой зажимать в самых зашарканных (и как только ему удавалось так тщательно их выбирать!)углах и бегло целовать, оглядываясь. И вот, Накахара наконец поднимается со своей табуретки, удовлетворённо обводя взглядом результат многочасового труда. Действительно шикарно. Это подтвердил даже преподаватель, подошедший тактично выгнать их, потому что Чуя задерживает всех уже минут на сорок. Накахара обогнул составленные в кучу мольберты и отправился в уборную отмываться. Осаму, по какой-то неведомой причине почувствовавший себя бессмертным, лишь мгновением позже подскочил со своего места и рванул за Чуей. Он успел всё-таки протиснуться в щелку между дверью и косяком, пока Накахара пытался безрезультатно зафиксировать задвижку. Под непонимающий взгляд голубых глаз Дазай в свою очередь буквально прожигает его своими карими. Сонный, растрепанный, со светло-сиреневой полоской на щеке и в джинсах, которые Осаму обожает до одури. Куда еще слаще? — Чуя, ты б знал, какой ты охуенный, когда рисуешь, — наклоняясь к его лицу, шепчет прямо в губы. Накахара вспыхивает рождественским огоньком, но не шевелится. Смотрит неотрывно в шоколадные глаза. — а еще, ты все также очаровательно пачкаешься пастелью. Дазай счастливо улыбается, упивается реакцией мгновенно проснувшегося Чуи на спонтанные комплименты. Тот немного в шоке и пытается отбиваться, оставляя ярко-зелёные полоски мелков на рукавах черной дазаевской олимпийки. Забинтованная ладонь скользит по плоскому животу и груди, перемещаясь затем на поясницу, ведь ее обладатель абсолютно игнорирует слабенькое показушное сопротивление со стороны партнёра. — Ты дурак, мы и так опазд- — мягкий поцелуй в скулу заставляет Чую замолчать, а ненадолго отстранившийся Осаму с мелком на губах выглядит вообще как отдельный вид фетиша. Дазай безрезультатно проводит по рту рукавом, только хуже марая свою одежду. Потом приникает к тёплым сухим губам Чуи, улыбаясь нагло, но слишком искренне, чтобы дать по щам. Остаток пастели на губах Дазая Накахару ни капли не заботит: воду с гуашью из непроливайки он уже дегустировал, ничем не напугаешь. Одной рукой Осаму упирается в очень кстати нарисовавшийся за Накахарой подоконник, а второй лезет под темно-коричневую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Чуя от чего-то перестает дышать и втягивает живот. Дазай сплетает языки, добиваясь от Чуи хоть какой-то реакции. Знает ведь, от чего у того сносит крышу. И тогда он пускается на последнюю подлость. Оглаживает бедро, попутно шепча в ухо, какой Чуя весь охуенный. А потом, когда нога непроизвольно сгибается в коленке, подтягивает на себя. Теперь они совсем вплотную, непозволительно близко. Слишком это… Слишком. А хочется ведь посадить его на этот чёртов подоконник, хочется целовать каждый миллиметр любимого тела и не думать, что кто-то может их за этим застать. Просто хочется его всего. Вообще-то, хочется и взять его прямо здесь, но с Накахарой вести себя подобным образом в людных местах априори опасно — Чуя иногда непроизвольно стонет от самых простых действий. Когда Осаму неожиданно обнимает его сзади за талию, например. Может, так у Чуи всегда. А может, такая реакция появляется только от того, что Дазай — это Дазай (он, черт возьми, так хочет в это верить). Накахара пытается освободиться от этого придурка, но резко замирает, чувствуя, как ему в бедро упирается чей-то весьма внушительный стояк. Он медленно поднимает взгляд, сталкиваясь своими глазами с озорно блестящими карими. Осаму как-то странно улыбается ему и втягивает в поцелуй, продолжая трогать без зазрений совести, с которой он, похоже, давным-давно распрощался. Раскрасневшийся смущенный Накахара отпихивает от себя партнёра, где-то на затворках сознания отмечая, что ему пусть и стыдно до ужаса, зато в той же степени приятно. Приятно, что он один у Осаму вызывает подобную реакцию. — И давно?.. — запинаясь, шепчет сбитый с толку Чуя, опуская взгляд на недвусмысленный бугорок чуть ниже дазаевского ремня, а потом, будто что-то осознав, резко отводит взгляд, зажмуриваясь и краснея куда сильнее. Дазаю нравится его вид сейчас. Ему Чуя в принципе весь нравится. Спящим, злобным, сосредоточенным и вот таким ни чуть ни меньше. Есть желание немного его помучить, спросив «а что давно?», но с Чуи пока хватит и этого. Накахара этой темы опасается, хоть и понимает, что Дазай ему ни коим образом не навредит и остановится по первой просьбе. — Давно, любовь моя, — мурлычет Осаму, проводя носом невидимую дорожку от ямочки за ухом до дергающегося под тонкой кожей кадыка, — тебя трудно не хотеть. У Чуи в груди сердце колотится, будто собирается пробить ребра, весь мир сузился до этой чёртовой крайней кабинки и Дазая, который фактически просит у него секс. Секс, которого Чуя, черт возьми, очень хочет, но в той же мере боится. Боится сделать что-то не так, каким-то неведомым образом перед Дазаем опозориться, хотя он знал о Накахаре и самое-самое постыдное, о чем Чуя предпочитал ни при каких обстоятельствах не вспоминать. Осаму всё-таки протискивается ему между ног и, приподняв за бедра, подталкивает через чур сконфуженного Чую на подоконник. Теперь их лица на одном уровне, Накахара рад в сложившейся ситуации хотя-бы этому. — Я соскучился, — и в эту секунду об него начинают внаглую тереться, подобно коту. Прикусывают кожу, чуть приподняв пальцами чокер, чтобы когда он опустился на прежнее место, то полностью спрятал за собой дазаевские шалости. Накахара на автомате зарывается пальцами в его волосы, путается в них и с ужасом понимает, что тоже начинает возбуждаться. Не то, чтобы он не думал об этом между ними. Думал и даже слишком много, последствием чего стали нереально детальные мокрые сны с участием Осаму, после которых он просыпался, ощущая постыдное тепло в нижней части живота. Оба понимали, что когда-то им станет мало простых поглаживаний и поцелуев. А если быть точнее, Осаму было мало постоянно, казалось, с самого начала их отношений. Чуя не хотел признаваться, но дрочить на Дазая после любых продолжительных контактов с ним грозило перерасти в привычку. А если учесть, что в последний месяц Накахара у него практически поселился, ситуация только усугубилась. Когда забинтованная по запястье ладонь начинает гладить Накахару уже далеко не по бедру, он, пересилив самого себя, выдыхает: — Осаму, не здесь. Дазай тут же обиженно отстраняется, Чуе немного совестно, хотя и не за что, но своему парню он благодарен безумно. Накахару заботливо снимают с подоконника и поправляют на нем одежду, разочарованно планируя свой очередной поход в ванную. Но Дазай не верит своим ушам, когда до слуха доносится тихое продолжение фразы: «давай лучше дома…»