Научи меня плохому

I

      Стах собирает вещи, мысленно составляя список покупок на вечер. Чай, что-нибудь на ужин. Гель для душа. Нормальный, без эффектов. Или можно забрать из номера… Стах прихватил свой из Питера. Он не часто бывает дома: там его вещей почти не осталось, поэтому он гостит в родном городе обычно по принципу «всё свое вожу с собой».       Подумав еще немного, Стах понимает, что вообще бы заскочил в номер. Хотя бы вещи взять, если останется с Тимом. Хотя он не знает точно, останется или нет?       Стах одевается. Чистит куртки. Особенно Тимову: ей досталось больше. Потом он возвращается в комнату. Где-то на середине этой комнаты прихватывает с собой стул. На вопросительный взгляд говорит:       — Я повешу у батареи сушиться.       — Почему?..       — Почистил, — он усмехается. — Они всё-таки упали…       — А… — Тим веселеет. — Значит, никуда сегодня не пойдем…       — То-то ты расстроился.       Тим не расстроился. Он всё еще валяется. На сыром полотенце. Очень довольный. Пока не замечает:       — Ты чего оделся?..       — А ты собирался продолжать?       — Нет, я хотел немножко полежать… с тобой.       Стах, подкравшись к Тиму, вытягивает из-под него полотенце. Это не очень помогает: Тим просто чуть отодвинулся в сторону. Теперь тянет руку, Стах обнимает ее пальцами. И склоняется вперед. Сразу попадает под ласковое касание. Тим целует его — и в нос. Стах расплывается.       Спрашивает:       — Ты один сегодня или ко мне?       — В смысле…       — Я про вечер и ночь.       — Уходишь?..       Стах повторяет вопрос:       — У тебя сегодня дома кто-то будет или поедем ко мне?       — А…       Тиму неловко, и он закрывается рукой.       — Бедный Тиша, — усмехается Стах, — вся кровь отхлынула от мозга.       — Угу… ты просто тоже «чертовски хорошенький»…       Стах не знал, как это звучит в обратную сторону. Глупое такое слово… «хорошенький». Еще и про Стаха. Он-то, может, думал, что для него подберется что-нибудь… помужественнее. Не срослось. Он теперь усмехается.       — Так что?       — Что?       — Тиша… — укоряет Стах.       Тим смеется, обнажив ряд аккуратных небольших зубов. Стах не понимает, зачем он прикрывается рукой, если так очаровательно улыбается…       Тим шепчет:       — А у тебя дома никого?..       — У меня номер.       — В смысле?.. — не понимает Тим. — Почему?       — Дай-ка подумать… — Стах показательно решает задачу в уме. — Там нет родни. И можно пригласить какого-нибудь гимназиста…       Тиму не нравится, что:       — «Какого-нибудь»…       И Стах произносит глуше и тише:       — Например, тебя.       Тим прикусывает припухшие от поцелуев губы. А затем подается вперед и шепчет:       — Я согласен…       — Я же еще не приглашал.       — Ну… всё равно…       Стах смеется. Приятно, что «всё равно».       — Я бы только поужинал здесь. Потому что у твоей квартиры преимущество.       — Какое?       — Стены толще.       Тим прыскает.       — Нет, ладно, — исправляется Стах, — тут есть чайник.       — Тебя там не кормят?       — Чайник, чтобы чай заваривать…       — А…       Стах проверяет Тима: где у него скапливается кровь? Точно не в голове. Тим прикрывает член рукой почти стыдливо.       Стах не ожидал:       — Это с чего? Стесняешься?! Ты только что тут возлежал, словно Морфей Герена.       — Арис, — Тим укоряет технаря в Стахе, — это чего... классическая живопись?       Соколов ошибся… С Тимом, возможно, очень даже есть о чем поговорить.       — Вообще-то, это неоклассицизм, — Стах усмехается. — Ты знаешь, кто такой Герен? Ты точно настоящий?       Тим веселеет и бесстыже — даже об искусстве — признается:       — У меня есть книжка… с греческими мифами. Там много картин… Морфей с Иридой были ничего. Такая… мечтательная картина.       «Мечтательная»... Кранты.       Стах опускает голову и смеется. Хотя на самом деле он расстроен: Тим постоянно останавливает пульс. Поэтому приходится немного грустно отбиваться:       — Какая скука, котофей, а как же точные науки?..       Тим слабо отталкивает Стаха. Рукой, которую тот до сих пор обнимал своими пальцами. И Стах, удержав, целует молочную тонкую кожу на тыльной стороне его ладони, а Тим вдруг совсем смущается.

II

      Стах зажимает молнию плоскогубцами на обсохшей у батареи куртке. Меряет сразу на Тима. Тим нагой — и в куртке. Это почти комично. Но еще капельку сексуально. Стах застегивает ее на нем, а потом проверяет молнию: она скользит совсем беспрепятственно и больше нигде не расходится.       Тим обнимает.       — Починил…       Стах отбивается:       — Большое дело для физика.       Тим перебирается к нему на колени. Целует, валит на постель. Снимает с себя куртку, бросает на пол.       Стах вздыхает:       — Только почистил…       Но Тиму всё можно, особенно когда он вот так сверху…

III

      Стах всё-таки собирается в номер. Даже если уже и без чая. Об этом он Тиму ответственно говорит. Тим грустно лежит в постели, раскинув ноги и руки, и пытается подняться нечеловеческим усилием воли. Поднимается.       Потом Тим долго и лениво одевается.       В конце концов, уже в прихожей, уже когда он обувается, силы покидают его совсем. Он сползает по двери.       — Устал?!       — Еще немножко всё болит… Это ты спортивный, а у меня впервые столько физкультуры в сутках… Теперь по лестнице опять… Я бы лучше полежал. Может, на тебе…       — На мне у тебя начинается физкультура…       — Угу… — соглашается Тим. И очень грустно добавляет: — Жаль, что без проникновения…       Стах, конечно, понимает. Потому что это даже не намек. Это прямым текстом. Откровенное предложение. Поэтому Стах выходит. Из квартиры. От греха подальше.       Правда, только он выходит — Тим прилипает.       — Не хочешь?       Стах чувствует себя подростком. Еще больше, чем в гимназии, и краснеет даже ушами. Хорошо, что в подъезде — темень.       Тим толкует его молчание по-своему и уточняет:       — Ну… в меня.       — Я понял.       Стах не уверен. Но не в том, что хочет. Он хочет. Он думает об этом всякий раз, когда Тим прогибается в спине, прижимается и стонет. С ума сойти как заводит. Но Стах бы «в него» не вошел. И его бы — не взял. «Взял» — это очень слабое слово, такое… слишком спокойное, слишком кроткое, слишком емкое. Самое приличное слово в голове Стаха звучит как «засадил». Все остальные — хуже.       А Тим… он… весь такой неземной, и хрупкий, и, наверное, страшно узкий.       Стах застывает на лестнице. Застывает в таком состоянии, когда думать о чем-то неприятном уже поздно.       Он бы оправдался тем, что у него слишком долго никого не было. Но никто и никогда не заводил его так сильно с пары слов…