Горькая исповедь

В старый скрипучий автобус влетела молоденькая девушка лет двадцати. Крашенное светло-русое каре с отросшими корнями выглядело особенно взъерошенным в отсвете мутных ламп общественного транспорта, а белоснежная рубашка была слегка помята. Достав из небольшой багровой сумочки складное зеркальце, она стала придирчиво осматривать себя, нервно разглаживая рубашку и поправляя сбившуюся от бега причёску. Время было позднее и старинные часы на левой руке, скрывая ненавистное клеймо, показывали почти девять.  Беспричинная тревога так и пульсировала в разболевшихся висках, а кисти рук подёргивались в такт ухабистой дороге. Как бы она ни любила пейзажи, особенно, когда ей приходилось толкаться в полуубитом автобусе, сегодня она никак не могла отвлечься от навязчивых мыслей. Она никак не могла заставить себя посмотреть чуть левее, туда где должно было находиться заляпанное пыльное окно. Просто физически не была способна - все её мысли были заняты напускным и безжизненным. Он бы осудил её за эту слабость, да и вообще за очень многое в её жизни. Вообще осуждать всех и всегда было лишь его прерогативой. Разумеется, никто и не догадывался о его мыслях, даже она лишь перед самым концом поняла это. Девушка надеялась, что, если тщательнее продумает как себя вести, ей не будет так стыдно перед собой. Перед ним.   Левое запястье так и ныло, заставляя постоянно поглядывать то на неумолимо бегущую часовую стрелку, то на злосчастную двойку, скрытую от глаз под часами. Всегда после него, разумеется.  Хруст. Самая крупная яма из всех. Нецензурная брань водителя. Все как и всегда, как из года в год. Двери автобуса открылись, предоставляя доступ к спасительному кислороду и осенней прохладе. Торопясь как можно скорее преодолеть преграду в виде ржавых дверей, она оказывается около омерзительной ей вывески : «Хоукинское кладбище; северное крыло». Ветер нежно, почти галантно, подхватывал разноцветные осенние листья, что практически мгновенно собирались в агрессивный листовой вихрь и также мгновенно разлетались в разные стороны. Тело будто одеревенело, и Вторая лишь превозмогая напряжение, словно тень, двинулась вдоль надгробий, по давно заученному пути, с легким раздражением наблюдая за траурными лицами посетителей. Как ужасно звучит слово… посетителей. Её доводило то, с какой легкостью и напускной скорбью все ходили и возлагали дорогущие четные букеты, произнося высокопарные речи. Это было так неправильно… так тошнотворно.  Хотя, разумеется, не ей их осуждать… осуждать никогда не было её прерогативой.  Наконец, за тринадцатым поворотом показалась широкая низенькая оградка, покрашенная матово-чёрной краской. Чувствовался чрезмерный аскетизм, на грани с бедностью. И, если быть до конца честной, бедность перевешивала. Разумеется, одинокой семье, где все случилось столь скоропостижно, участок на кладбище выделило государство. По всей видимости, это был самый дешёвый вариант, поскольку в округе она прошла мимо, как минимум, четырёх практически идентичных оград, а у государства, как известно, с фантазией туго. Три могилы, абсолютно не отличающиеся от других. Скорее всего, у этого кладбища места было странное правило с одинаковыми надгробиями, но абсолютно разными оградками, иначе как это можно было объяснить? Открыв простенькую калитку, девушка скользнула внутрь. Крайняя могила справа. Все как и всегда. Генри Виктор Крил… Другие её и не волновали, вовсе. Вторая всегда знала из рассказов самого Генри Питера, что на месте, где захоронены убитые им же родители, его могила пустует. Что, в принципе, очень и очень логично. По-крайней мере, было тогда. Этот уголок, ограждённый надоедливой оградой, был лишь местом всей её эфемерной и концентрированной боли. После злополучного побега в сентябре семьдесят девятого, он так и не выбрался из лаборатории, а она винила в этом себя… И вся та боль и скорбь, что испытала она тогда, словно сконцентрировались в этом месте.  Успокойся, Дейзи! Он всегда называл её так, и она всегда надеялась, что когда они выберутся, её так будут называть и другие. Простые люди. Она больше не будет просто номер два. Всегда после него. И как так иначе вышло, что теперь она и не Два, и не Дейзи? После всего произошедшего, она бы не посмела слышать это имя из уст других.  Правее его могилы стояла такая же, как и ограда, низенькая покосившаяся лавка.  — И снова я здесь, Питер, и снова без цветов. Думаю ты бы оценил…, - и мутно-карий взгляд скользит по надгробию с неправильной датой смерти. Глаза словно заволокло пеленой. — В этом мире столько лицемерия и лжи, знаешь… ты был прав. Вечер постепенно вступал в свои права, а девушка со светло-русыми, как у него, волосами и не собиралась покидать это мрачное место. Теребя кончиками пальцев небольшую сумку, она смотрела на алое небо, понимая, что искать его там бесполезно. Если уж и существует рай и ад, то их место точно не в раю. — Я знаю, что то, что я каждый год приезжаю сюда в день твоей смерти никогда не освободит меня от ответственности, от вины перед тобой. От того, что во мне борются противоречивые чувства пьянящей свободы и унизительной тоски. От вины за то, что я словно… потеряла контроль над собой и своим разумом в тот день. Было столько ошибок, Питер! — Дейзи больше не смотрит на могилу. Она не должна и не может более смотреть. Под веками вновь и вновь прокручивались моменты того дня:

...

— Дейз, запомни этот день! сегодня мы освободимся, и больше никто и никогда нам не прикажет! — Слишком самонадеянно! —подумала она тогда, но разве могла она сказать что-то против? Разве могла она сомневаться в его силе после того, как малышка Одиннадцать помогла вытащить сотерию? Все-таки телекинез давался ей с трудом, а тут безотказный вариант. Все так складывалось! 

...

Вот он, номер Один, стоит среди изувеченных тел работников лаборатории и детей, которые ещё с утра играли в радужной комнате, которая оказалась их конечным пристанищем, а она, его Дейзи, обозревает все это позади него. Она никогда не питала иллюзий о побеге, где их сплетенные руки не окажутся по локоть в крови, но все было так реально и одновременно утопично, что она не попыталась остановить его, не попросила избежать лишних жертв. Не торопила его. Она безоговорочно доверяла ему.

...

—  Дейзи, боюсь мне нужно немного задержаться в лаборатории и решить одну насущную проблему, - он все время косился на дверь в радужной комнате, будто ему не хотелось смотреть на трупы внутри неё, но она знала, что это не так. Его определенно беспокоило что-то другое. — Прошу, Питер, только не говори, что ты решил забрать с нами Одиннадцать, это слишком рискованно! К тому же, неужели ты уверен в том, что она вообще с нами пойдёт!? — Я уверен в этом, - безапелляционно ответил он. — А теперь возьми часы и следи за временем. Оно наш главный союзник , помнишь? - парень протянул ей наручные часы, которые выглядели достаточно старыми, но не изношенными. — Если я не появлюсь в девять в назначенном месте, ты пойдёшь одна, а я тебя догоню. Она прекрасно знала, что это дорога в один конец, что он не сможет остановиться, может допустить ошибку, но Вторая не вымолвила ни словечка. — Не смотри на меня так, для чего я годами все продумывал? Неужели ты не веришь в меня? М? - в его голосе чувствовалась усталость. — Я не собираюсь оставаться с кучей трупов в луже грязной крови, поняла? Она смогла только кивнуть.

...

Чувство эйфории от ошеломляющей свободы было таким пьянящим, что все тревоги и страхи мгновенно схлынули, будто и не было всех этих раздумий, всех запасных планов в её голове на случай «а если…». Теперь уже Дейзи , никак не просто цифра после единицы, стояла около большой секвойи, которая даже в сумерках была отличным ориентиром. Все как они и договаривались. Больше никаких больниц, границ, безумных врачей и страха постоянных пыток.  Часы громко звякнули, чем даже напугали Вторую, хотя этот страх был ничем по сравнению с тем, что она испытала, взглянув на циферблат.  21:00 Как она могла потерять счёт времени? Почему думала, что у него есть ещё не меньше часа? Почему… Решение вернуться за ним было принято также мгновенно, как и полный отказ от него. Со всех сторон послышались звуки сирен всевозможных служб спасения. Точнее машин, маскирующихся под них. К тому же, если он всё-таки покинул лабораторию с другого выхода и теперь, если она вернётся, то только ухудшит положение их обоих? Конечно, ей было страшно, и, возможно, именно липкий страх сделал окончательный перевес в сторону «а давай-ка сбежим» и неважно были ли способы помочь Питеру. Спасти его от неминуемой гибели: ведь она была уверена, что после того, что он сделал его бы в любом случае не оставили в живых. Она предала его сразу же, как только оттолкнулась от дерева и направилась дальше по их карте «свободы», практически не веря в то, что Питер остался жив. Это было её предательством. 

...

Сморгнув непрошеные слёзы, просто Два, которая шла всегда после единицы, в последний раз за этот год взглянула на имя, данное её Питеру нелюбимыми родителями.  — Прошу тебя, Пит, больше не задерживайся, - часы, что она практически не трогала с вечера восьмого сентября, с тихим лязгом снялись и легким движением руки опустились на сухую безжизненную почву.  Первому так и не суждено направить свои силы во благо.   Питеру Балларду так и не суждено вкусить истинную свободу. Генри Крилу так и не суждено познать спокойную жизнь в семье, где он будет равным. Он навсегда останется заложником силы Одиннадцать в никому неизвестном измерении. Он обречён на бесконечную жажду мести там, где никто и никогда не сможет ему помочь. Сегодня 8 сентября 1983 года.