The abyss of inevitability

Деревья за окном, приоткрытым для легкости дыхания, проносятся одно за другим. Боковой взгляд – наилучший инструмент, чтобы разглядеть скорость, с которой они сменяют друг друга. Такая скорость, что не понять, много ли там деревьев или одна сплошная зеленая пелена. Такая скорость, как и скорость его жизни. День сменяется днем, час – часом, а живешь так, будто не прошло и пары минут. Но не в этот момент. В этот момент мир будто замедляется. Дорога перед глазами – бесконечна. Дневной рутине, частым встречам в обшарпанной квартире, тошнотворным вечерам, на пару с пропитанной кровью одеждой, с ней не сравниться. В такие моменты Скарамучча думал, что готов жить вечно. Ради таких моментов он готов был когда-то жить. Пара тощих ног, закинутая одна на другую, вытянута вперед. Приборная панель автомобиля каждый раз встречает потертые бело-фиолетовые кроссовки как старого знакомого. На пластике чайльдовской машинки – дорогущий красный "Jaguar" – вот-вот образуются вмятины (то ли – для, то ли – от) высокой белой подошвы поношенных Скарамуччей "Michael Kors". Откинутое чуть назад кресло, закрытые глаза, медленные мысли: и нет нужды в разговоре. С Тартальей ее почти не бывает. Тарталья понимает его без слов. Любое переживание, отражающееся в неглубоких порезах на руках, Аякс старается пережить с ним. Пара сигарет, любимый крепкий алкоголь и присутствие рыжего рядом глушат ураган мыслей, моральную боль и на короткие моменты останавливают от нанесения новых ран. Тарталья живёт в достатке с приставкой "пере". Скарамучча существует с парой замученных порезами рук. У Тартальи есть семья, к кому он может возвращаться. У Скарамуччи есть Тарталья, о существовании которого он вспоминает только тогда, когда до смерти хуево. И это наглая ложь. Окурок в руке давно погас. Мгновение – он за пределами авто, падает и разлетается на куски по асфальту. Салон заполняется вонючим запахом сладко-приторной электронки Чайльда. Скарамучча удалил его номер из контактов пару месяцев назад. Раньше он звонил: нагло пользовался чужой заботой, временем и чувствами, потому что это помогало. Помогало давиться сигаретным дымом, глотать дорогой любимый портвейн, название которого он так и не запомнил, ощущать рыжую макушку рядом с собой. Что-то губительно блестящее находил Скарамучча в рыжих локонах, небрежно торчащих в разные стороны. Успокаивало накручивать отдельные прядки на палец, смотреть в океанское дно пустых синих глаз, но после возвращаться в привычный холод своей же квартиры и одному рыдать от очередного приступа одиночества, будто несколько часов назад он не лежал на чужом теплом плече и не улыбался с идиотского анекдота. Легкие раздирало от того, что Скар помнил его номер наизусть. Экран подаренного Тартальей же смартфона давно потрескался: ведь, останавливая себя от очередного эгоистичного звонка, Скарамучча швырял устройство куда попадет, лишь бы только снова не беспокоить того, у кого и без него полно своих дел. Скарамучча осмелился очистить телефон, только поняв: Чайльд больше не помогает. Насколько бы рядом он ни был, что бы ни приносил с собой в очередной раз, Скар порывался схватить со стола лезвие и окрасить сине-бордовое запястье в алые цвета. Задушить себя ремнем безопасности – неплохая идея, когда Чайльд, ведущий машину, не знает, что больше не может помочь. Пальцы сжимают лезвие в кармане. Зависимость это страшная вещь, от которой тяжело избавиться. Случайно начинаешь, позже повторяешь и не замечаешь, как тебя утягивает в череду повторяющихся действий, из которых, сколько ни пытайся, блядски тяжело выползти. Скарамучча понимает это, как никто другой. У кого какие зависимости, а у него это боль. Физическая, моральная – неважно. Главное – ощутить её на себе, почувствовать раздирающую пустоту внутри, порезать кожу на продолговатые линии хаотичной длины. Одну боль мутить другой, смешивать, как бармен коктейли, разливая по бокалам, и протягивать их одному-единственному посетителю заброшенного бара чувств Скарамуччи. Чайльд единственный, кому не все равно. Каждый протянутый бокал он выпивает, как данное, от чего нельзя отвернуться. Ему больно находиться здесь, больно разделять чужую боль, больно дышать в душном помещении и понимать, что для него отсюда нет выхода. Ключи от запертой двери, двери, полной дыр, держащейся на одной сломанной петле, лежат в паре сантиметров от очередного разбитого бокала, но Тарталья не смеет их брать. Если он покинет бар, то больше сюда не вернётся. Некуда больше будет возвращаться. Наточенное до невозможности входит в кожу. Всего лишь палец, указательный. Скарамучча легко может видеть, как капля крови вырывается из-под лезвия. Когда-то такой каплей был и Скар: вырывался, барахтаясь, из бездны проблем. Он никогда не думал, что когда-то сдастся. Два года назад готовность лечь под кого угодно, ухватиться за любой намек на спасение, лишь бы не оставаться в заглатывающей пучине действительности, была первой в списке того, что Скар мог смело называть лучшим в собственных хитростях. Ох, как же он ошибался. Самообман по праву занимает место выше жгучей зависимости в топе наиболее ужасных процессов жизни человеческой особи. Сколько себя не обманывай, реальность достигнет тебя. Она – скорость. Пока ты в слепую будешь ползти по неровной дороге, что будет въедаться в тебя, утягивая с головой в зыбучие пески своих тяжелых рук, она нагонит тебя. Поздно или рано, пешком или на скоростном поезде, она заберет тебя с собой, навсегда закрывая перед тобой мир обманных грёз. Скарамучча понимает, что жить ему осталось недолго. Тарталья, забывая о себе, понимает это тоже. Пальцем Скар ведет вниз, наконец позволяя лезвию разрезать часть кожи на двое. Необдуманное действие, тяжёлый вдох. Раньше он пытался сопротивляться с желанием провести стеклом поперек руки, с аккуратностью выбрать глубину, чтобы не задеть вену. Сейчас такого нет. Скарамучче хочется чувствовать боль, что колюще охватывает каждый раз, как он разбивает картину наугад оставленных порезов, ещё не успевших зажить, добавляет новый, новые, много новых, превращая запястья рук в месиво кожи и крови. Скарамучча украдкой вытягивает руку из кармана худи, наблюдая, как конечность кровоточит. Капли падают на сиденье и ковры авто, пачкая салон. — Случайно сильно, — лишь предупреждение, не более. Слова без намека на что-либо, просто факт случившегося. Чайльд молчит, давит на педаль сильнее, глубже вдыхает сладкий дым и не смеет посмотреть в сторону Скара. Сердце бьется медленно и, кажется, еще больше замедляется, будто с каждой секундой намек на конец подступает все ближе. Хватка на руле ослабевает, затем снова укрепляется, и Аякс полностью опускает окно, в очередной раз путаясь в мыслях о том, что делать дальше. Скарамуччу когда-то заебет звонить ему, заебет ждать десять минут, пока он, бросая все, будет ехать к нему. Ах, да, уже ведь заебало. Когда Скар последний раз звонил Тарталье, чтобы сказать, что ему плохо? Когда он сдался, когда забил на помощь, которую Чайльд всеми силами старался оказать? Изо дня в день, выбирая время, он появлялся в дверях чужого дома, находил Скарамуччу в одном и том же состоянии, будто теперь грань между жизнью и смертью не оставляла его ни на миг. Когда последний раз Чайльд смог Скарамучче помочь? Когда он последний раз видел улыбку на тонких синих губах, гласящую о благодарности за компанию? Аякс боялся забыть, как она выглядит. Аякс не хотел отрывать взгляда от чужого лица, боясь увидеть за спиной Скара силуэт смерти. Аякс боялся понимания того, что Скарамучче лучше умереть. Нужно уметь принимать, как бы больно ни было. Понимание конца сдавливало Чайльду горло, замыкало в оковы своей неизбежности и душило, насмехаясь над тем, как Чайльд пытается что-то сделать; душило, убивая в нем разлагающуюся радость от хриплого смеха, глупых шуток, родного голоса Скарамуччи, которые Тарталья так сильно хотел снова услышать. Он не отворачивает голову в сторону, не движет ей вовсе. Смерть игриво держит его за плечи, не дает сделать ни одного движения. Чайльд смотрит вперед, но видит только то, как вскрываются синие вены бледных худых рук. Скарамучча опускает ослабленные конечности и поднимает голову вверх. Он что-то говорит, и Чайльд что-то отвечает. Кровь легким водопадом струится по руке, собираясь на сиденье в бордовое озеро. Груз с плечей Аякса спадать не спешит, он лишь глубже облепляет вязкой болью тело снаружи и изнутри. Когда последний раз между ними был такой бессмысленный диалог? Легкий, как дуновение холодного ночного воздуха, что несется, не отставая, от открытых окон красного авто. Чайльд ощущает в голосе Скара улыбку, чувствует облегчение в произнесённых словах. Тяжесть боли от того, что завтра Аякс и не вспомнит, о чем был сегодняшний разговор, собирается в углах глаз в виде солёных слез, которые медленно стекают по бледным, с россыпью веснушек, щекам. Чайльд должен быть рад, что Скарамучча наконец-то уйдёт. Уйдёт из бесконечного круга боли, обретёт тот покой, который заслуживает. Чайльд рад тому, что на несколько минут Скар, умирающий на правом переднем сидении, расслабляется. Хриплый голос дрожит, но не так, как обычно; смех от вкинутой Чайльдом фразой уставший, но более родной и теплый, какой Аякс не слышал уже очень давно; вдох такой же тяжелый, как и всегда, но за ним не следует привычный второй. Тарталья ждет, прислушиваясь, но за ним не следует больше ничего. Аякс не разбирается, чего он хочет чувствовать. Эмоции вихрем бушуют в медленно бьющемся сердце, что противно отдает вибрации в дрожащие кончики пальцев. Тарталья думает, что больше вообще ощущать ничего не хочет. Все чувства останутся в пустой квартире Скарамуччи, куда некому больше вернуться. Счетчик скорости превышает сто сорок. Педаль под ногой проседает все сильнее – цифры сверху увеличиваются стремительно на единицы. Чайльду как никогда хочется кричать, да хоть немым криком; разбивать хоть самые дешевые стекла и ломать, бить, убивать хоть самые несчастные предметы мебели. Делать что угодно, только бы не думать о том, что никогда он больше не услышит ничего от Скарамуччи. Скарамуччи, безжизненно лежащем на переднем сиденье дорогущего красного авто. С таким расслабленным выражением лица, с каким Чайльд мечтал его увидеть при жизни.