Bad Blood

Его появление не получится не заметить. Оно похоже на раскат грома. На вспышку света, рвущую небо на части, чтобы отделить своим светом секунду гробовой тишины от смертоносной бури. Воздух наполняет металлическая тяжесть: от нее не спрятаться, не скрыться, от нее невозможно дышать и почти невозможно думать. Близко. Она накрывает его как морская волна. Как разряд высоковольтного тока. Секунда — и ты горишь. Пялишься на свои пылающие факелом руки и не можешь поверить, что это всерьез происходит с тобой. Так близко. Ощущение, почти стертое из памяти, пронзает с головы до ног, смешивается с предчувствием опасности и старой, колом забитой под ребра тоской. Почти у границ Ли Юэ. То, что Сяо собирается сделать, — неправильно. Во всех возможных смыслах неправильно. Но он все равно устремляется к эпицентру тьмы, позволяя удушливому мраку себя поглотить.

***

Итэр говорит: — Я здесь, чтобы насладиться праздником. Итэр говорит: — Я не причиню никому вреда. Твой город в безопасности, Якса. Его взгляд прямой и честный. Смотришь ему в глаза, и сердце сжимает в тугой и твердый комок. Боль расползается по венам, тупая, как изъеденный ржавчиной нож. Подсознание ее игнорирует. Подсознание ловит реальность фрагментами: растрепанные волосы, алые губы, золотистая радужка родных до одури глаз. Рубец на молочно-белом животе — Сяо его не помнит — похож на перевернутый лунный серп. — Тебе в нем не рады. Копье нацелено Итэру точно в грудь. Сделает шаг — попрощается с сердцем. На таком расстоянии не промахнется даже ребенок. Итэр знает это лучше других. Он видел, как Сяо убивает, видел, на что он способен, и должен понимать, что Сяо не станет колебаться. Но Итэр наклоняет голову как любопытная птичка, щурит глаза — светлые, красивые, полные лунного света, неба и звезд, полные всего чудесного, что есть в этом мире, — и улыбается. Его понимающая улыбка — последнее, чего Сяо ждет. — Десять минут, — говорит он мягким, вкрадчивым голосом. — Я прошу у тебя всего десять минут. Обещаю, что уйду, как только начнется фейерверк. Он поднимает руки ладонями вверх. Демонстрирует Сяо узкие запястья и тонкие пальцы. Демонстрирует свою беззащитность и безопасность. Не постарел ни на день. Сяо моргает. Пытается вспомнить, когда видел его в последний раз. Сколько с тех пор прошло лет? Десять? Двадцать? Сто пятьдесят? — Видишь? Я пришел безоружным, не имея злого умысла. Ты должен мне верить, — Итэр настаивает, вдавливает в землю каждым своим словом, добавляя слог за слогом, как многотонный груз. Этот груз не позволит сдвинуться с места, не позволит шевельнуться, напасть. Или уйти. Да, Итэр говорит правду. Любой из Адептов способен ощутить чужую ложь по малейшим ноткам сомнения, по нервному стуку сердца. Сяо хватило бы одной запинки, одного слишком резкого вдоха, но Итэр не лжет, и потому не запинается, а сердце его бьется ровно, как на увеселительной прогулке. Разум накрывают воспоминания: широкие ветки, запах хвои, высота под ними и над ними, Итэр смеется, прижимается плотнее, его дыхание щекочет висок: “Если сорвусь, поймаешь, ведь поймаешь?”. Он широко улыбается, когда Сяо говорит “Да” и разжимает руки. Секунда, — не успеваешь уследить, — падает спиной прямо на камни, но Сяо ловит, конечно, он ловит, успевает прежде, чем сердечный ритм собьется с привычной колеи. Этот тихий стук. — Глупый. В нем ни сомнений, ни испуга. Все случилось настолько давно, что уже перестало быть правдой, как сказки о Яксах на страницах никому не нужных книг, как имена его друзей, сестер и братьев, стертых из ткани истории. Он так соскучился. Когда Итэр гладит острие копья подушечками пальцев, нефрит отзывается сиянием. Когда Итэр наклоняется, почти прижимаясь щекой к лезвию, Коршун вибрирует. Его трясет от радости, от близости того, кто был под его защитой так долго, и это чувство откликается внутри Сяо любовью пополам с ненавистью, пополам с чем-то, чему невыносимо дать имя. — Ну вот, хоть кому-то я нравлюсь. — Ветер треплет его волосы, светлые пряди скользят по щекам, обрамляют лицо — Сяо не может отвести взгляда. — Ах, гляди, — он отвлекается, поворачивается к распростертому у ног городу, не отнимая от Коршуна руки, — уже началось! Темноту прорезают мелкие вспышки. Десятки. Сотни. Тысячи. Они освещают небо новым рассветом, яркой зарей. Их свет проливается на Итэра, одевает его в золото, заковывает в сияющую броню. Сяо не может перестать смотреть. На бьющийся по ветру плащ, на уязвимо открытую шею и спину. Итэр не боится, что Сяо в нее ударит. Не боится, что Сяо нападет без предупреждения, просто потому, что может, просто потому, что аура опасности, разлившаяся в воздухе, густая, будто патока, и провоцирует. Совсем-совсем не боится. Глупый. Итэр не обращает на него внимания. Итэр отвлечен и слишком занят. Несложно догадаться, кого он ищет взглядом в живой, бесконечно яркой толпе. Ни к чему задавать вопросы о том, что Принц Бездны мог забыть на человеческом празднике, или спрашивать, что ему нужно. Не на фейерверк он пришел поглядеть, не на россыпь человеческих желаний и надежд, разлитую в воздухе. Все это ему мало интересно, потому что цель у Итэра совершенно другая. Ее платье белоснежным пятном мелькает то тут, то там. То у лавки с книгами. То у палатки с едой. У стенда с деревянными игрушками. Ее смех и голос тонет в общем гомоне, среди музыки, песен и чужой оглушающей радости. Ее запах — в морском приливе и карамельно-яблочной сладости. Так сильно похожи. Так бесконечно отличаются. Душа Люмин — пылкий огонь. У Итэра же — стальное пламя. Ровный, холодный свет, не несущий тепла. Больше не несущий. Итэр говорит: — А пахнет как дивно! Вот бы съесть рыбку! От него веет кровью, пылью древних времен и гнилью. Все, что Сяо помнил и знал, исчезло или умерло. Этот человек ему незнаком. Как и его натянутое веселье, как улыбка без искренности. Похожа, но все же не та. Нужно признать. Свыкнуться с этим. Отпустить. — Когда впервые побывал на этом празднике, думал, что ничего красивее уже не встречу. — В его глазах отражается нечто знакомое, нечто, мучительно похожее на любовь. — Зажигая свой фонарик, я мечтал о том, что она узнает, увидит, почувствует. Что мое желание исполнится, и в одном из ее снов мы встретимся вновь, — он умолкает, будто бы поперхнувшись словами, и какое-то время молчит, пытаясь собраться с мыслями. — Уверен, Люмин счастлива сейчас. Уверен, она хочет остаться здесь навсегда, как хотел когда-то я. Ты ведь помнишь? Конечно, он помнит. Помнит тепло ладони в своей руке, помнит бег по узким улочкам, сбитое дыхание и жар чужой кожи, плавящейся под пальцами. Все это он мечтает забыть. Сяо говорит: — Единственное, чего она хочет, — это взять тебя за руку и сбежать. Итэр оборачивается так резко, что тяжелая коса задевает его предплечье, но Сяо продолжает: — Сделать то, что не получилось у вас пятьсот лет назад. Уйти, убежать, забыть этот мир, как самый страшный сон, как кошмар, от которого спина становится липкой, руки трясутся и сердце не на месте, когда просыпаешься. Люмин хочет избавиться от тягот этого мира, но Люмин не отпускают обстоятельства, ее великодушие и Итэр. Теперь они стоят плечом к плечу. Чрезмерно, до несовместимости с жизнью близко. Волосы Итэра пахнут травами, полевыми цветами и отголоском давно умершего лета. От губ цвета граната несет кровью. — Однажды так и будет, — он произносит эту фразу как судья, читающий смертнику приговор перед казнью. Никакого восторга. Никакой радости. Лишь скупая на эмоции неизбежность. — В конце ее пути. И моего. Мягкая улыбка исчезает. С лица будто слетает маска: простенькая, бумажная, такие детям покупают на фестивале за пару монет моры. Под ней не остается ничего, кроме смертельной усталости и печали. Какое-то время Итэр молчит. Должно быть, ждет реакции, ждет каких-то незначительных слов, но правда в том, что сказать Сяо нечего. Он знал: наступит день, и Итэр уйдет. Потому что должен, потому что такова его судьба, потому что для их мира он был и останется чужд. — Ты ничего не рассказал Люмин обо мне. Нас. Спасибо. Кожа Итэра бледная — ни кровинки, под глазами залегли километровые тени. Его хочется утащить, спрятать в тишину и безопасность, но эта идея еще хуже той, что заставила Сяо явиться сюда. На самом деле, его все это не касается. Дрязги смертных, человеческие чувства не имеют к нему никакого отношения. Его задача проста: убивать монстров, разбираться в последствиях старой войны, защищать людей, живущих на вверенной ему земле. Любовь в этот список никогда не входила. Как и привязанность. Попытки подражать людям терпят крах раз за разом, и в этом есть какая-то идиотская закономерность. Все, чего он коснется, все, чего захочет, обречено превращаться в пепел. — Нечего рассказывать. Ничто из того, что я знаю, не поможет ей тебя отыскать. Будто Сяо не пробовал. Будто не рыскал по земле, не метался средь городов, пытаясь найти то мимолетное, ускользающее, что въелось ему под кожу. — Верно. У Сяо внутри — черная дыра. У Сяо внутри — всепоглощающая бездна, такая же, как та, что забрала Итэра. Собственное бессилие изнуряет его, заставляет чувствовать себя пустым и бесполезным. Он не может помочь, не может защитить и убить тоже не может. Громогласный раскат отвлекает его. Над нефритовым дворцом распускается огненный цветок — рисунок из пылающих искр, символ процветания, благополучия, надежды и любви. За ним еще один. И еще. Сяо говорит: — Тебе пора. Ему хочется добавить, что время вышло. Во всех смыслах вышло. Но запах крови вдруг становится настолько одуряюще сильным, что кружится голова и слова застревают в горле. Взгляд Итэра блекнет, теряет глубину. Он оступается у края обрыва и срывается вниз. Сяо подхватывает прежде, чем поймет, что делает. Его движения — сплошные рефлексы, голые инстинкты: сопротивление бесполезно. Он придерживает Итэра под спину, машинально прислоняет к себе, чувствуя, как перчатки пропитываются влажным и липким. Острый металлический запах врезается в ноздри, искажает обоняние, и Сяо перестает чуять что-либо, кроме него. На темной одежде темная кровь теряет свой цвет, выгорает в свете фейерверков, становясь то синей, то лиловой. Густые капли собираются в уголках чуть приоткрытых губ — Сяо стирает их, чувствуя, как внутри нарастает ударной волной чужая боль.

***

Это заставляет ее замереть. Мимолетное чувство, укол в позвоночник, раскаленная добела игла, прижатая к коже. Ощущение на грани паники прожигает насквозь и тут же отпускает. Люмин спотыкается на ровном месте, запинается каблуками за высокие ступеньки, она почти падает, но успевает ухватиться за перила. Мир наполняет вакуум, горло пережимает нехваткой кислорода. Братик?.. Люди вокруг — бессмысленный поток цветастых пятен, их голоса — малопонятный шум. Среди них она глохнет, слепнет, давится раскаленным воздухом. Он здесь, он точно здесь, она знает, чувствует, так уже было, она не может, не может ошибаться, только не снова. Люмин срывается с места, бросаясь наперерез толпе. Крик Паймон тонет в вязком гомоне. — Люми! Люми! Куда?! А рыбка?! Поворот. Еще поворот. Пожалуйста, пожалуйста. Кажется, еще мгновенье, и она успеет, что вот-вот поймает нить ускользающего присутствия. Так хочется увидеть его, сжать ладонь, заглянуть в глаза! Может быть, в этот раз все будет иначе, может быть, в этот раз они наконец вернутся домой. Мысли быстрые, отчаянные, они путаются, бьются в висках в такт пульсу. И Люмин бежит что есть сил, следует за смутным ощущением, но находит лишь пустоту. Ее колени подламываются. Реальность бьет под дых неприкрытой правдой. Чутье подвело. Итэра здесь нет.

***

Все могло бы закончиться быстро, очень быстро. Один удар, один рваный стук сердца, всего один хриплый вдох. Ни боли, ни слез, ни сожалений. Одна смерть на тысячу уцелевших людей. Одно движение против тысяч спасенных жизней. Среди них — какой-нибудь розовощекий малыш, его отец и мать. Десятки, сотни семей — Сяо мог бы сотворить для них чудо прямо здесь и прямо сейчас. Одна душа, прожившая сотни лет, ради той, что не прожила и года. Что ценнее? То, чего жаждет Итэр, уничтожит все, что Сяо знает. И у него есть шанс положить всему конец одним взмахом руки. Уничтожить саму вероятность грядущих разрушений. Адепт ведь не должен иметь желаний или сомнений. У Адептов есть только долг. Единственная причина, по которой Сяо все еще дышит, — чужая жалость и чужая вера в то, что он недостаточно сломан. Что он может быть полезен. Поэтому тысячи лет назад его пощадили. Поэтому сломали рабский ошейник. Его обязанность — поступать правильно. Но Сяо на это сейчас не способен. Он приносит Итэра в свое убежище, укладывает в постель, обрабатывает раны. Забирает себе его боль — ту, на которую хватает сил. По правде, в его голове нет ни мысли об убийстве. Никакой смерти, лишь одна исключительная жизнь. Она спрятана под молочно-белой, сладкой, как взбитые сливки, кожей, в неровном пульсе, в хриплом дыхании. Ее течение вдруг становится важнее всего, и Сяо за это себя ненавидит. За то, как накрывает ладонью горячий лоб, отводя от дрожащих век пряди волос, за то, как касается алых от лихорадки скул и вишневых губ. Он заставляет Итэра открыть рот, гладит подушечкой большого пальца твердую кромку зубов, затем целует, вливая в него лекарство. Горько. Для человека должно быть просто невыносимо. Язык мгновенно немеет, слизистую обжигает огнем: Итэр дергается, рвется прочь из его рук, пытается оттолкнуть, не приходя в себя, но Сяо сжимает сильнее, заставляет проглотить все до последней капли. Итэр жмурится, в изломе бровей — сплошная боль. Перед ним хочется извиниться. Хочется опуститься на колени и прижаться губами к рукам и никогда, никогда не опускать. Сяо говорит себе, что обречен. Что от этого не оправиться. Можно сколько угодно твердить про долг и честь, но на самом деле, все, чего желает Сяо, — это повернуть время вспять. Никогда не встречать Итэра. Не чувствовать то, что чувствует. Он садится на край кровати. Касается мягких волос. Они рассыпаются в его руках искрами позолоты, светом закатного солнца. Все равно что держать в ладонях саму суть тепла. В такой момент легко забыть, кто Итэр на самом деле. В такой момент легко забыть, что будет, когда он уйдет. Сяо стирает кровь с его губ краем рукава: без нее они становятся иссиня-бледными, как у мертвеца, и пахнут не вишней — полынью. Итэр открывает глаза, приподнимается на локтях, мажет по пространству мутным взглядом. — Я… Где?.. — В безопасности. Отдыхай. Едва ли Итэр разбирает хоть слово из того, что он говорит. В нем слишком много не стихающего жара: движения смазаны, насквозь больны и отнимают слишком много сил. Итэр падает обратно на подушки. Поворачивается на бок. Прижимается к Сяо, не приходя в сознание. Убивает прикосновением, режет его без ножа. Когда упирается лбом в его бок. Когда вцепляется пальцами в шелк белых лент. Все это — слишком. Каждая деталь — чересчур. Сяо думает, что ошибся. Он не обречен. Он уже мертв, давно мертв и лишь оттягивает момент принятия неизбежного. Когда ложится на край кровати. Когда закрывает глаза и обнимает в ответ. Он мертв. Остается это только признать.

***

Ему снится бескрайнее море. Снится небо в крошеве мелких звезд. Спокойствие заполняет собой пространство: оно вплетается в голос ветра, шум волн, птичьи трели, баюкает его безмятежностью. Чей-то голос в ней шепчет: — Ты мог бы сделать это реальностью. И: — Ты мог бы остаться здесь навсегда. Когда Сяо открывает глаза, Итэр ему улыбается. Они лежат так близко, что дыхание одного вплетается в дыхание другого, но его улыбка, теплая и манящая, все равно кажется чем-то недостижимо далеким. Как и весь Итэр, от макушки до пят. — Ты мог бы пойти со мной. Остаться со мной. Я бы этого хотел. Очень. — Не нужно. Итэр умолкает. Он хмурится, будто Сяо сделал что-то не так и снова — не то, как ребенок, в сотый раз ошибившийся в самой простой задачке. Все это его утомило. Он поднимается с кровати, говоря: — Об этом месте никто не знает. Здесь ты будешь в безопасности, но к утру должен уйти. Ответа Сяо не ждет. Как не ждет того, что Итэр его остановит. Но, честно говоря, Итэр никогда, ни разу в жизни не делал то, чего Сяо от него ждал. Вот и сейчас он действует так, как Сяо и не предполагает: кладет ладонь ему на затылок, зарывается в волосы и толкает к себе. Заставляет прижаться лбом к лбу. — Ты злишься, — говорит. — Я заслужил. Но знай, ни одно из принятых мною решений не было легким. Сяо молчит. Он растворяется в тепле гладящей его руки, в мягкости ее кожи, в тихо зовущем голосе. Сможет ли он почувствовать хоть что-то из этого вновь? Сможет ли увидеть еще хоть раз? Его ноша с каждым днем становится все тяжелей, возможно, вскоре его земной путь оборвется, откроет начало чему-то новому. Встретятся ли они прежде, чем это произойдет? Правда в том, что Сяо чувствует вовсе не злость. — Это неважно. Я не могу дать тебе то, чего ты желаешь. — Сяо обхватывает пальцами тонкое запястье, ведет его прочь от себя, будто отравленный клинок из плоти вынимает. Он почти чувствует яд, ползущий по венам, расплавляющий сосуды, проникающий в кровь. Все происходит быстро, слишком быстро, а противоядия нет, и шансы пятьдесят на пятьдесят — либо выживешь, либо умрешь. В его случае второе — вероятнее. Итэр смотрит на него снизу вверх: на лице ни тени боли, ни следа лихорадки. — Какое ужасное заблуждение! Сяо, есть кое-что, что только ты и можешь мне дать. Это ведь очевидно! Он наклоняется к нему, касается губами натянутой ткани, а будто — голой кожи, будто прямо сердца, бьющегося меж распахнутых ребер. Руки мгновенно немеют, а тело — деревенеет, словно там, где Итэр дотрагивается до него, остаются пласты сплавленного металла. Он неповоротлив, неуклюж и совсем не способен сопротивляться. — Я скучал по тебе, — Итэр говорит это, глядя Сяо в глаза. Говорит честно и прямо, доверчиво прижавшись к его животу. А потом тянется к своему. Расстегивает ремень. Сяо слышит, как щелкают застежки, как шуршит падающая на пол ткань. Он смотрит лишь на золотистую макушку, но взгляд все равно ловит движения: плавные, спокойные, уверенные. На плечах у Итэра подтеки запекшейся крови, она покрывает марлевые бинты, расползается по ним ржавыми кляксами. Это возвращает Сяо в реальность, будто кто-то схватил за шкирку и хорошенько встряхнул. — Ты болен. Этот хриплый, отчаянный голос не может, просто не может принадлежать ему. — Я в порядке. — Итэр наклоняет голову, машинально убирает за ухо выбившуюся прядь золотистых волос. — Все будет хорошо. Сяо следит за каждым его движением. Как Итэр потягивается. Как расправляет плечи. Как ложится на спину, разводя молочные бедра. Лунный свет скользит по его коже, высветляет грубые, уродливые ленты бинтов. В сравнении с ней они кажутся грязно-серыми, с примесью рыжины, но даже их отвратительный цвет не способен испортить вид. Он почти не изменился. Несколько новых шрамов. Несколько новых ожогов. Но в остальном Итэр остался таким, каким был запечатлен в его памяти, каким Сяо увидел его в последний раз. Каждый изгиб тела, каждая черта — и мягко вздымающийся живот, и россыпь светлых веснушек на плечах — так знакома. На мгновенье Сяо кажется, что это — иллюзия. Что карма таки сделала свое дело, добила его, а он и не понял. Говорят, такое бывает. Говорят, люди могут умереть, не успев осознать свою смерть, и пребывают в блаженных снах, пока сердце не остановится окончательно. Итэр по-своему трактует затянувшуюся тишину. — Эй, просто двигайся медленно, ладно? Не уверен, что смогу удержать быстрый темп. Я давно ничем таким не занимался. — Итэр… — До рассвета всего пара часов. — Он раскрывает руки, распахивает их для объятий. — Давай не будем тратить их на пустые разговоры.

***

Все, что с ним происходит, — словно наваждение. Взбитое в белую пену безумие. Каждое прикосновение, каждый удар сердца, вдох или выдох, все — свидетельство опасной болезни. Она распространяется по венам траекторией пульса, от нее не спрятаться, не скрыться, и никто не сможет помочь. Противоядия нет. Антидота нет. Шансы, о которых Сяо думал прежде, — гораздо ниже тех, что могли бы дать надежду на спасение. Итэр под ним исступленно стонет. Он облизывает губы, нетерпеливо ерзает по смятым простыням, требуя поторопиться, но Сяо его не слушает. Он осыпает поцелуями едва тронутые румянцем плечи, ласкает впалый живот, прижимается губами к каждому шраму и рубцу, чувствуя, как внутри все стягивает жарким узлом. Итэр едва ли осознает, что творит. Едва ли понимает, как с каждым своим выдохом, с каждым сдавленным, полубезумным звуком толкает Сяо в петлю. И, что хуже всего, Сяо не думает ему сопротивляться. Он уже проиграл. Не сейчас, а давно, в день, когда впервые его увидел, когда был ослеплен чистейшим сиянием трепетной, красивой души. Все проиграл, без остатка. Пальцы Итэра вплетаются в его волосы. Ласкают голову, шею, скользят по спине, вжимая в нее ногти. — Обо мне, — просит он. — Думай обо мне. Смотри на меня. Итэр похож на открытое пламя. Непредсказуемое, безумное, как стихия, как поднятая Бешт волна — девятый — не меньше — вал, готовый снести все живое, утянуть его с собой в глубину морских пучин. Уничтожить все ради того, кого любишь. Убить всех ради памяти об одной отнятой жизни. Это — его ответ? Целуя Итэра, вжимаясь ртом в рот, Сяо чувствует дыхание Бездны. Ощущает ее отпечаток, тень на каждом участке открытой кожи, в горьковатом привкусе губ. Во взмахе ресниц и помутившемся взгляде. Даже когда Итэр берет его ладонь в свою, поднося ее к приоткрытым губам, когда обводит языком подушечки пальцев, смачивая их в своей слюне, Сяо чувствует это. Темное и холодное. Чужеродное. Совсем непохожее на Итэра. Оно как неправильная, покореженная часть, никак не встающая на место. Но за ней, за всей этой липкой, беспросветной тьмой, Сяо чувствует то, что ему знакомо. Ярчайший свет. Итэр приподнимает бедра, упирается рукой в его макушку и властно толкает вниз, меж своих разведенных ног. — Доставь мне удовольствие. Сяо покоряется. Он целует горячее бедро, оставляет на бледной коже багровый след, дразнит, оттягивая момент проникновения. Желание Итэра распаляет его собственное, действует как афродизиак или нечто вроде. От терпко-пряного запаха рассудок мутнеет окончательно, мысли улетучиваются, в Сяо не остается ничего, кроме исступленной похоти. Он заставляет Итэра приподняться, раздвинуть колени шире, чтобы лечь между ними, но места все равно мало. Они едва умещаются на узкой, не рассчитанной на подобные игры кровати, но пространственный дискомфорт — последнее, что их сейчас волнует. Сяо касается подтянутых ягодиц, ласкает их, вылизывая низ поджарого живота, нарочно обходя вниманием истекающий прозрачной смазкой член. Итэр не торопит его, хотя хочет. Он молча закусывает губы и терпит, наблюдая за Сяо из-под полуопущенных век. Его глаза — два бездонных, черных от возбуждения озера, а выражение лица такое, что хоть картину пиши. Сяо шумно выдыхает, утыкается лицом в изгиб бедра, прихватывает губами бархатную кожу, выпускает ее изо рта, чтобы мокро лизнуть тугую мошонку, толкнуть языком, поймать непроизвольную дрожь. Итэр стискивает простынь так крепко, что костяшки белеют. Взгляд у него плывет, плавится, и весь он такой живой, такой настоящий, что хочется распалить еще сильней, довести до беспамятства, чтобы Итэр забыл свое имя и все, что за ним стоит. Сяо обводит кончиками скользких пальцев туго сжатые мышцы, надавливает, заставляя Итэра раскрыться, проникает в него его едва ли на треть, но этого хватает, чтобы Итэр застонал — громко, протяжно, не сдерживая силу голоса. Сяо говорил, что здесь безопасно, но не говорил, что рядом нет людей, хотя, похоже, ему наплевать. Итэр приподнимается, задевает раненой спиной изголовье, но даже не морщится. Его ладонь опускается Сяо на затылок, треплет волосы, как треплют загривок собаке. От его прикосновения в паху тяжелеет, и Сяо толкается глубже, тут же, без перехода, накрывая губами тяжело налитый кровью член. Итэр снова стонет, откидывается назад, упираясь головой в деревянное изголовье, но руку не опускает, гладит по волосам, направляя, задавая ритм, властно, хоть и не слишком настойчиво. Сяо опускается на гладкий, соленый ствол, принимает губами почти до основания, сжимает горло, глотая бешеный пульс. Итэр рвано дергает бедрами, пытается одновременно насадиться и толкнуться вверх: мокрая головка мажет по нёбу, давит на язык. Приходится задержать дыхание, чтобы принять так глубоко, как Итэру хочется, но сбитый голос перекрывает неудобства с головой. — Ты… еще помнишь… помнишь, как мне… нравится… Он прерывается на каждом слове, отчаянно глотает воздух, то замирая, то извиваясь, будто змея, такой тугой, узкий, что Сяо приходится медлить, ждать, пока спадет спазм, чтобы толкнуться глубже. Он выпускает член изо рта, вытаскивает из Итэра пальцы, получая осуждающий толчок коленом в плечо, но игнорирует его, накрывая член Итэра занемевшей ладонью. Он сжимает ее, ведет вверх-вниз, собирая вязкую смазку, и вновь проникает ими в Итэра, двумя, затем тремя, упираясь до самой ладони, так, что Итэр вскрикивает, сжимая коленями его ребра, и кончает, выгнув спину. Жемчужные капли спермы оседают у Сяо на пальцах, губах, несколько падают на живот Итэру, и Сяо наклоняется, слизывая их с кожи чуть ниже впадинки пупка. Выражение лица у Итэра странное, непонятное, по щекам и скулам расползся жаркий румянец, и выражение глаз настолько растерянно-ошеломленное, что Сяо тихо фыркает. — Это было жестоко, — выдавливает он из себя, но Сяо качает головой. — Здесь нет ничего, что могло бы облегчить скольжение. И я не хочу причинить тебе боль. Он садится на колени, притирается ближе: член у Итэра опал не до конца, и Сяо прижимает к нему свой, осторожно, стараясь не причинять излишнего дискомфорта. Он проводит по стволу рукой, используя семя Итэра в качестве смазки, и по крайней мере теперь можно не беспокоиться хотя бы об этом. — Прости, если это ущемило твое достоинство. — Мы с моим достоинством переживем. Итэр говорит об этом очень серьезно, и Сяо так же серьезно кивает, забывая смысл их разговора через секунду. Он нависает над Итэром, утыкается носом в излучину его плеча, пахнущую цветочным возбуждением: что-то с нотками сладкой жимолости и ядовитой полыни — Сяо сцеловывает ее вкус с влажной от пота кожи. Он думает, что больше не сможет вернуться сюда, в этот маленький, позабытый хозяином домик. Присутствие Итэра отравит его. Сделает непригодным для жизни. Оно въестся в потолочные балки, в свод крыши, в стены, в каждую щепку мебели, в каждую ворсинку небрежно брошенного на пол ковра, и будет убивать Сяо понемногу всякий раз, как тот переступит порог. А потом Итэр обнимает его. Сцепляет руки в замок на лопатках и держит так, будто никогда, ни за что не отпустит. Его прикосновения хватает, чтобы все остальное перестало иметь значение. Сяо выпрямляется. Прижимает колени Итэра к своей груди, устраивая его на своих бедрах, подкладывает смятую подушку под поясницу. Итэр прав, Сяо помнит. Помнит, что Итэр любит глубоко, чаще — сзади, всегда — снизу. Ему нравится коленно-локтевая, нравится, когда Сяо оставляет метки на спине, целует острые позвонки и выпирающие под тонкой кожей лопатки. Сяо помнит каждую мелочь, помнит, как Итэр стонет, кончая, и как дышит, когда близок к оргазму. Сейчас он глядит на него сквозь мутную поволоку, не закрывает глаза, даже когда Сяо делает первый толчок. Он проникает в Итэра осторожно, сдерживает себя, дыша через раз, — на это уходят все силы. Замирает внутри него. Позволяет привыкнуть к себе, стараясь не кончить от того, как сильно Итэр сжимается. — Расслабься, — просит Сяо, — расслабься, Итэр, или я не смогу двигаться. Итэр кивает, бормоча что-то в ответ. Итэр сейчас — сама покорность. Он тянется вверх за очередным поцелуем, сжимает ладони крепче, задевая старые шрамы. Говорит: — Я скучал по тебе. Ты не представляешь, как сильно. — Ошибаешься. Прекрасно он все представляет. Как мир вокруг выцветает, теряя краски, когда Итэра нет, и как наполняется светом в его присутствии. Все подле него распускается, сияет, цветет жизнью, как природа в разгар весны. А потом Итэр уходит. И все умирает вслед за ним. Сяо касается его лица, гладит подушечкой большого пальца искусанные губы. Дыхание Итэра тяжелеет. Он задевает Сяо коленями, двигает бедрами, прижимаясь плотнее, не оставляя ни намека на свободное пространство. — Тогда начинай. Одного слова ему хватает, чтобы пустить самообладание под откос. Чтобы отключить рассудок и обо всем забыть. Он проводит пальцами по туго стянутым бинтам, задевает затвердевшие, выпирающие под тонкой марлей соски и скользит к вновь потяжелевшему члену. Его мгновенно пачкает новая порция смазки, и Сяо растирает ее по бархатной коже, слушая сбивчивые стоны. Итэр рвано дергает бедрами, когда он сжимает ладонь крепче, толкается в нее, выдыхая сквозь сжатые зубы сдавленное “пожалуйста”. Заниматься с Итэром любовью — это все равно что гореть. Тонуть. Падать. Это что-то слишком сильное, слишком яркое, такое трудно в себя вместить и осознать тоже трудно. Сяо от этого сходит с ума. Он лижет распахнутый рот, кусает припухшие губы, целует клубничный румянец щек. Оставляет багровые метки и синяки везде, где получается: на изящной шее, на хрупких ключицах и плечах. Кожа Итэра податлива, а сам он так непривычно послушен. Сяо берет его в этой маленькой, душной комнате, проникает так глубоко, как только позволяет его тело, но ощущение, что ситуацией владеет вовсе не он, не отпускает. Честно? Сяо плевать. Итэр хочет контролировать его? Пусть. Поиграть с ним? Бога ради. Сейчас это неважно. Потому что Сяо слишком поглощен происходящим. Прерывистым дыханием. Размеренными толчками. Соленым запахом пота. Глаза Итэра влажно блестят в полутьме, он слабо охает, дышит сквозь распахнутый рот, и руки у него наверняка затекли. Его шрамы кажутся слишком белыми, слишком грубыми, Сяо хочет стереть их, снять с него, как грязные бинты. Мысль, что Итэра кто-то ранил, что кто-то когда-то давно причинял ему немыслимую боль, выводит его из себя. Злит, злит, злит, так сильно злит. Он почти ложится сверху, закрывая его собой. Упивается каждой секундой. Тем, как прохладные пальцы скользят по влажной спине, как оставляют горящие полосы, пока он вбивает Итэра в матрас. Перед оргазмом Сяо замедляется. Двигается мягко, неторопливо, слушая разогнанный до верхних пределов пульс. Он ловит признаки того, что Итэр тоже близок к черте: считывает мелкую дрожь пальцев, бедер, то, как меняется его дыхание, как туманится взгляд, как он прогибается, подаваясь навстречу. Это доставляет Сяо немыслимо огромное удовольствие. Больше, чем собственные фрикции. Больше, чем горячие, влажные мышцы, туго сжимающие член. Движения Итэра становятся хаотичными, быстрыми. С его губ срывается лихорадочный шепот — слов не разобрать, — он хватается за Сяо, приподнимается, кусает его, мокро лижет под кадыком, вкладывая в каждое прикосновение слишком много боли и слишком много любви. — Мой, — он вцепляется Сяо в волосы, сильно сжимает и тут же гладит влажные, липнущие к пальцам пряди. — Ты — мой. Сяо не спорит. Сяо делает одно правильное, точное движение, и Итэр кричит. — Да! Здесь! Еще! Сяо повторяет его снова. И снова. И снова. Он проезжается по простате на каждом толчке, под симфонию всхлипов, влажных шлепков и шороха простыней, пока Итэра не скручивает, не выгибает до хруста позвонков. Его коса растрепалась, растеклась по кровати шелковым золотом. Тело продолжает бить дрожь, даже когда Сяо прекращает двигаться. Он касается нежно-розовых щек, чтобы стереть дорожки слез, и думает о том, что никогда ничего красивее не видел. Весь Итэр — болезненная, разъедающая нутро красота. А потом Итэр обхватывает руками его голову, заглядывает в глаза и шепчет прямо в губы: “кончай”. И Сяо кончает как по приказу: от звука его голоса, от шкалящего пульса и всеобъемлющего жара, проглотившего его с головой.

***

Они лежат вместе. На двоих — одна подушка и одна простыня. Итэр прижимает колени к его животу, гладит по голове, щекотно ласкает шею и шутливо дует в жаркий висок. До рассвета остается меньше получаса: небо уже окрашено в сизый, скоро на смену ночи придет рассвет. Прогонит Итэра. Эти мысли мелькают где-то на периферии рассудка, слишком далеким фоном. Сяо расслаблен. Сяо чувствует то, чего не чувствовал уже очень много лет. Полный, всепоглощающий покой. Быть возле Итэра слишком, пугающе уютно, но Сяо знает — долго это не продлится. — Я думал, ты меня не захочешь, — говорит Итэр мягким, доверительным тоном, — после того, как увидишь Люмин. Наверное, его слова что-то значат, но Сяо не особо понимает. Итэр — это Итэр. Люмин — это Люмин. Она нравится Сяо, она похожа на привлеченного огоньком мотылька, и честно сказать, ей бы стоило держаться от Сяо подальше. Сяо помнит, что, впервые ее увидев, впервые ощутив ее душу, впал в ступор — настолько они были похожи. Но это не длилось дольше секунды. И после Сяо их никогда не сравнивал. — Пожалуй, я даже чувствовал ревность. Думаешь, глупо? — Я не знаю, что это значит. — Что значит “глупо”? — Лицо Итэра озаряет улыбка. — Или “ревность”? — Кто тебя ранил? Ладонь Итэра замирает у него на макушке, но Сяо не замечает. Он повторяет: — Ты был ранен. Кто… — Ты мог бы пойти со мной, знаешь? — Итэр перебивает, не давая договорить. — Действительно мог бы. Даже твой повелитель бы понял тебя. — Когда он садится, в окне за его спиной гаснут звезды. Вопрос Сяо Итэр игнорирует. Он перекидывает волосы через плечо и принимается их заплетать. Собственные бедра, перепачканные в их смешанном семени, Итэра, похоже, волнуют меньше. — Разве Властелин Камня не отпустил тебя? Разве не даровал он всем вам свободу? Ты исполнил свой долг. Кто вправе требовать больше? — Хочешь надеть на меня свой поводок? — Хочу. — Итэр даже не пытается лгать. Он наклоняется так близко, что Сяо может различить каждую медовую искру в его глазах. — Может быть, я отдал бы за это больше, чем ты думаешь. — Итэр прислоняется лбом к его лбу, в этом прикосновении слишком много прощания. — Ты не был мне врагом и никогда им не станешь. Помни об этом, если мы встретимся вновь. Если. Сяо не отталкивает его. Сяо хочет, чтоб это ужасное, отвратительное утро никогда не наступало. — Для чего ты пришел в Ли Юэ? — А ты как думаешь? — Я думаю, что Люмин этого не заслужила. Рука Итэра такая теплая. И гладит так ласково. Это слишком сюрреалистично, их нежность слишком противоречит тому, о чем они говорят. — С чего ты взял, что я здесь ради нее? Может, я надеялся увидеть тебя? — Лжешь. Итэр смеется. Он целует Сяо, быстро, голодно, и так же быстро отстраняется. Затем встает с постели. Натягивает одежду и сапоги. Он застегивает ремень, перевязывает косу кожаным ремешком и рассказывает Сяо о том, что его люди кое-что узнали о местечке под названием “Разлом”. Кое-что, что, возможно, будет ему интересно. Больше похоже на легенду, но все легенды когда-то имели в основе правду. И та, в которой выживший Якса прячется под землей, исполняя желания смельчаков, кажется, как раз из таких. Многие слышали его странный голос, отражающийся от стен. Говорят, кое-кто даже видел неясную фигуру в полутьме. Приметы — четыре руки и отчетливый запах озона словно после грозы. — Я не стал бы тебе врать, — убеждает его Итэр. — Что-то, кто-то, там точно есть, если копнуть достаточно глубоко. Возможно, ты сможешь. Возможно — найдешь там то, что так долго ищешь. — Он стоит на фоне расцветающего солнца, и в его свете Итэр — силуэт самой тьмы. — Я знаю, Люмин отправится туда рано или поздно. И я прошу тебя защищать ее вместо меня. Беречь так, как я не могу. — Он вздыхает. В этом вздохе Сяо чудится вся тяжесть этого мира. — Прощай. Береги себя. На секунду, резко, будто сверху рухнула глыба цельного льда, пространство разрывает вспышка тьмы. Это длится не дольше секунды. Мгновенье — и все становится так, как прежде. Итэр исчезает. Маленькую спальню заливает солнечный свет.

***

Многим позже, ступая по краям изрытой, изувеченной земли, Сяо следует за яркой, тонкой, облаченной в белое фигуркой. Он слушает девичий голос, что доносит ветер. И голоса под землей — тоже. Сяо чувствует что-то скрытое там, во тьме, на самом дне. Что-то, что приблизит его к Итэру. Или к чему-то иному. И Сяо будет ждать.