Прикосновение

— Вы меня слушаете, Петербург? Романов внимательно смотрел на наставника, который излагал свои мысли по поводу важной деловой встречи, с которой они возвращались в карете, однако не слышал ничего из того, о чём он говорил. Саша глубоко погрузился в свои мысли, а когда вопрос Михаила вырвал его из мечтательной задумчивости, то покраснел. Александр не хотел показывать ему своего смущения, поэтому опустил голову и повернулся к окну. Но он не знал, что Москва прекрасно считывает его эмоции. Московский едва заметно усмехнулся и решил продолжить разговор. Петербург не выдержал и снова повернулся к нему. Однако он никак не мог сосредоточиться на словах Михаила Юрьевича. Его низкий глубокий голос обволакивал сознание и уносил куда-то далеко. Сердце трепетало, заглушая своим стуком все посторонние звуки. «Господи, как же я, верно, глупо сейчас выгляжу, — ругал себя Романов. — Что обо мне подумает Михаил Юрьевич»… Кстати да, что же он о нём всё-таки думает? Александр в последнее время заметил поразительную перемену в своём учителе. Весь восемнадцатый век тот относился к нему не самым лучшим образом, позволяя себе нелестные реплики в его адрес. Маленького Сашу это ранило, будто острым ножом, но он не переставал восхищаться Первопрестольной, его силой, мощью и богатой историей. К концу столетия резкие реплики Москвы прекратились, однако тогда какой-либо теплоты от него Романов практически не чувствовал. Сейчас же Михаил только-только пришёл в себя после пожара 1812 года, который уничтожил большую часть города и оставил на его воплощении множество ран и ожогов. И теперь Московский вёл себя совершенно по-другому. Он улыбался столице, смотрел на него если не с теплом, то по крайней мере с признанием, стремился проводить с ним побольше времени. В душе Александра это вызывало смятение. С одной стороны восторг — Михаил Юрьевич наконец-то не презирает его, как это было несколько десятилетий назад, но с другой стороны были сомнения и тревожные мысли. «Он просто уважает меня или это… Что-то большее? — с замиранием внутри размышлял Петербург. — А может ли он… Любить меня? Нет, что за глупости. Разве я ему интересен со своими мальчишескими чувствами?» Московский окончательно понял, что тот никак не может сосредоточиться на его словах и замолчал, придвинувшись чуть ближе к Саше и легонько коснувшись пальцами его запястья. Романов аж затаил дыхание, словно боялся, что если он издаст хоть малейший звук, волшебство прикосновения испарится. Закатный свет проникал сквозь окна кареты и ронял искры в золотистые волосы Москвы, заставляя их переливаться. Александр заметил, что одна из прядок выбилась из причёски Михаила и захотел аккуратно заправить её тому за ухо, но не посмел и продолжил просто наблюдать за ним. А какие у Первопрестольной глаза… Бесконечно высокое лазурное небо, чистое и прозрачное, каким оно бывает только солнечным летним утром. Сапфиры, мерцающие таинственным светом вселенной, хранящей секреты мироздания. Неистовые волны океана, готовые поглотить тебя с головой и впустить в бездну. А что в этой бездне? Забытые богом обломки кораблей, которые хранили в себе несметные сокровища, или морское царство? Загадка. И Романов тонул в этих глазах безвозвратно. Москва задвинул плотные занавески, и в карете воцарился полумрак. Однако даже в полутьме Саша разглядел мечтательную полуулыбку Михаила. Петербург молча смотрел на него, с любопытством ожидая, что же последует за этим. Московский наклонился к нему, осторожно взял за подбородок и нежно поцеловал в губы. Александр распахнул глаза. Он не верил, что такое происходит наяву, потому что это больше напоминало сон. Однако даже если это сон, почему бы не делать в нём то, чего хочется? Он позволил безумию овладеть собой и чуть подался вперёд, неумело пытаясь ответить на поцелуй. Саша немного осмелел и положил руки на плечи Михаила. Романов задыхался от восторга, который заполнял его грудь, теснился в ней, норовил вырваться наружу и заполнить собой весь мир. Саша таял, трепетал, сходил с ума, а внутри всё пело от неожиданной радости. Места, в которых Москва касался его губ своими, пламенели. Московский отстранился, давая Петербургу возможность отдышаться и прийти в себя. Сашины глаза блестели в полумраке, а по его щекам текли дорожки слёз от переполнивших его чувств. Он поглядел на Первопрестольную и тихо, прерывающимся голосом, произнёс: — Михаил Юрьевич, я… Я люблю вас. На мгновение повисла тишина. Её снова нарушил Александр, который страшно смущался, но всё же решился спросить: — А вы… Могли бы полюбить меня? — Я уже вас люблю, — серьёзно ответил Москва и сжал руку Саши в своей.