Серые и дурные

Они познакомились, когда Цзян Чэну было четырнадцать, а Вэй Ин был то ли готом, то ли панком, но точно нефором, пил дешевое пиво, курил дешевые сигареты и пах потом и подростковым максимализмом. Не Хуайсан, худощавый и низкий мальчишка-одноклассник, который как раз недавно в качестве хобби начал выводить из себя старшего брата, потащил Цзян Чэна на концерт. Чисто символическая сумма за вход, потому что на сцене играли и пели старшеклассники с немытыми и нечесаными волосами и грубыми голосами. Все пахли спиртом. В туалетах пахло блевотиной и мочой. Вэй Ин спросил у них прикурить, а потом протянул влажную ладонь (Цзян Чэн очень надеялся, что после сортира он просто помыл и не вытер руки) для приветствия. У Вэй Ина была гетерохромия. Правый глаз, почти черный, смотрел взросло и осмысленно. В левом, светло-сером, было ровно ноль интеллекта, он был какой-то шальной, совсем безумный.

***

Цзян Чэн встряхивает головой и усмехается. Ровно через две встречи выяснилось, что у Вэй Ина оба глаза серые и дурные, а темный – это линза для модного лука. Он её вытащил грязными пальцами прямо на улице, когда Цзян Чэн озвучил ему свою мысль о распределении адекватности в зависимости от цвета радужки. А потом Вэй Ин запихнул линзу обратно и не поморщился. Ровно через семь лет, учась в вузе, эти глаза Цзян Чэн видел в своих кошмарах. Вэй Ин учился на инженера на курс старше, жил в соседней комнате в общаге и, слава Богу, хотя бы перестал таскать свою дурацкую линзу, которая иногда натирала ему белок до красноты, и глаз немного гноился. Он вообще стал поспокойнее – хотя бы выглядеть. Волосы все ещё были в беспорядке, но теперь доставали всего лишь до плеч, касаясь их неровными концами. Они теперь были просто черными, без цветных прядей, без вплетенных ниток, без запекшейся после пьяных драк крови. Но Вэй Ин все ещё был рядом почти постоянно, нарушал его личное пространство, игнорировал угрозы, умолял Цзян Чэна уговорить А-Ли выйти за него замуж каждый раз, когда сестра передавала суп. Он стал чуть менее навязчивым только на несколько месяцев, когда переключился на какого-то филолога с отвратительно красивым лицом и родственниками в деканате. Увивался за ним, как за девушкой, делал все, чтобы заслужить его внимание. Цзян Чэн взывал к его разуму, его совести, здравому смыслу. Говорил: "да пойми же, дурак, он на тебя даже не посмотрит", но Вэй Ин никогда не останавливался, даже перед дорогой, когда на светофоре загорался красный – такой уж он был человек. Ему ли, Цзян Чэну, не знать? А потом Цзян Чэн начал присматриваться к филологу и однажды перехватил его взгляд, потому что они стояли в разных концах коридора, а между ними проходил Вэй Ин. И Цзян Чэн смотрел на него, потому что он был ему почти что родным, они повзрослели бок о бок. А вот филолог, этот лжец с красивым каменным лицом и родственниками в деканате, в своих белых одеждах и со стопкой книг, т а к на Вэй Ина смотреть не имел никакого права. Не заслужил, не выгрыз, ничерта не сделал для того, чтобы его получить. Только отталкивал, отталкивал, говорил проваливать, но в итоге смотрел на него так жадно и трепетно, как будто ценил его больше своей жизни и мировой литературы. Как будто хотел его только себе. Цзян Чэн его понимал. И злился. Вэй Ин был самым лучшим человеком на свете, дурным, вспыльчивым, веселым. Он никогда не закрывал рот и держал свои светло-серые глаза, почти прозрачные, как чешуя рыбы, немного удивленно распахнутыми. Да, он был громким, и его было много для закрытых помещений и для одного человека, но Цзян Чэн не хотел бы ни с кем его делить. Он и сам не знал, когда именно это понял. Просто однажды до него дошло, что, если он будет просыпаться утром, выходить на кухню и видеть там недоумка Вэй Ина в глупой огромной футболке, с остывшим кофе, просидевшего всю ночь над чертежами, только тогда Цзян Чэн будет счастлив. Если они смогут вместе ходить по магазинам за продуктами и вещами для их общего дома, если Вэй Ин будет идиотски шутить с кассирами, а Цзян Чэн – сгорать от стыда за него, если они будут вместе решать, что съесть на ужин, если будут встречать друг друга с работы, выходить на пробежку вечером, засыпать вместе и вместе ненавидеть будильник. Цзян Чэн романтизировал и ничего не мог с собой сделать. Наверное, это шло из детства: родители старались пересекаться как можно реже. Иногда ему снился Вэй Ин. То есть, Вэй Ин снился ему часто, чаще, чем хотелось бы, но иногда он счастливо улыбался и смотрел своими безумными глазами чуть мягче, чем обычно. Он обнимал Цзян Чэна, прижимался всем телом, а потом, отпрянув, игриво толкал бедром парня с филологии, как сотню раз до делал это с Цзян Чэном (это немного сносило с ног и раздражало), и они уходили вместе, а Цзян Чэн смотрел им в спины. Тогда Цзян Чэн просыпался в отвратительном настроении и сыпал пустыми угрозами ещё активнее. Вообще, его злость росла пропорционально интересу Вэй Ина к филологу. Как было это объяснить? Они познакомились, когда Цзян Чэну было четырнадцать, а Вэй Ин был то ли готом, то ли панком, но точно нефором, носил одну черную линзу для какого-то глупого образа, потому что зрение у него было стопроцентное, он вообще замечал всегда больше, чем нужно. Если дело не касалось чужих чувств, конечно. Наверное, уже с тех пор Цзян Чэн его любил. Филолог никогда бы не смог так же. Даже если бы попытался смотреть на Вэй Ина жадно и трепетно открыто и прямо, а не из-за угла