Hospital

В медленно разлепившиеся горькие коньячные глаза ударил резкий свет больничных ламп. Белый потолок расплывался пятнами, а резкость освещения внезапно отдалась тупой болью в затылке.  Отросшие каштановые волосы разметались по белой, стерильно пахнущей низкой подушке. Грудь юноши размеренно вздымалась, только порой задушенные хрипы отскакивали от стен большой, но пустой палаты. Тонкие побледневшие губы пересохли и слиплись, горло обожгло от недостатка жидкости, когда Осаму попытался сглотнуть. Ему показалось, что из-за свинцовой тяжести, придавившей его к кровати, невозможно было пошевелить и мизинцем. Бросив взгляд на правую сторону, Дазай увидел стоящую рядом с ним  на «рогах» капельницу, а переведя взгляд ниже, увидел и иглу, впивающуюся в вену. Внезапно скудная обстановка палаты стала сливаться в единое пятно, глаза с подрагивающими длинными ресницами заслезились и вновь закрылись. Осаму провалился в поверхностный беспокойный сон, удостоверившись, что он находится в одной из палат подпольной больницы при главном здании организации, но не потрудившись вспомнить причину. Во второй раз из сна его вырвал звук защелкнутого на входной двери замка. Медленно повернув голову в сторону раздражителя, Дазай увидел расплывающуюся знакомую тёмную фигуру и несколько раз моргнул слезящимися покрасневшими глазами. Высокий мужчина медленно приблизился к кровати, и юноше бросился в глаза его отвратительный длинный кроваво-красный шарф, висящий на шее. Мори, не говоря ни слова, придвинул к кровати стоящий у стены стул, на который сел, закинув ногу на ногу, и стал пристально наблюдать за пациентом. Полностью придя в себя, Осаму тотчас же отвернулся от пронзающих рубиновых глаз и сделал рывок рукой, чтобы закрыть ладонью лицо, но встретил болезненное сопротивление. В тишине палаты раздался звон металла. Метнув взгляд вниз, Дазай увидел под задравшимся тонким одеялом наручники, которыми с двух сторон был пристёгнут к ручкам кровати. На раздражённой коже запястий виднелись небольшие, но жгучие покрасневшие царапины. Осаму попытался ещё раз вскинуть обе руки, но больше из вредности и несколько детской досады, весьма свойственной его характеру, чем от настоящей надежды освободиться. За неимением отмычек, которые с него сняли вместе с бинтами и одеждой, он в любом случае не смог бы этого сделать. Сейчас же Дазай, укрытый до груди белым одеялом, был одет только в длинную больничную рубашку, которая завязывается на верёвочки по бокам. Незаметно пошевелив стопой, он обнаружил, что пристегнули ему только руки. Осаму, вопреки желанию не смотреть на безмолвно сидящего рядом Огая, метнул на него острый взгляд исподлобья. – Меры предосторожности, – по улыбке Мори было заметно, что подобные меры доставляли ему несравненное удовольствие. «Отнюдь не необходимые меры». – Хочешь пить? – спросил Огай, уже, впрочем, длинными пальцами облачённой в перчатку руки открывая принесённую с собой бутылку. Дазай вновь повернул голову в противоположную от Мори сторону, поджимая губы: он не любил принимать что-либо из этих рук, даже если очевидно в этом нуждался.  Огай улыбнулся, как улыбаются родители на шалости своих недалёких детей, и схватил пальцами острый подбородок, поворачивая голову и заглядывая в помутневшие чайные глаза. Он настойчиво поднёс горлышко к обескровленным губам, заставляя протестующе замычавшего Осаму сделать пару крупных глотков. Несколько крупных капель скатилось с уголков рта по щекам, тёмными пятнами впитываясь в ткань подушки. Когда юноша закашлялся, чуть не выплёвывая воду, Мори отставил бутылку на тумбочку рядом с кроватью. Большим пальцем Огай обтёр чужие впалые щёки и оттянул нижнюю губу, любуясь смазливым лицом, пока Осаму не сделал резкое движение головой, отвернувшись. Мори насмешливо вздохнул и опустил ладонь ниже, проводя пальцами по чужой груди и животу, и спустил тонкое одеяло до уровня выпирающих тазовых косточек, забывая ладонь в самом низу подрагивающего живота. – Ты помнишь, как здесь оказался? – участливо и слегка заискивающе спросил Огай после минутного молчания, рукой слегка надавливая на скрытый рубашкой впалый живот прижавшегося поясницей к кровати Дазая. – Нет, – Осаму мог бы вспомнить, если бы захотел, но его, несмотря на всю безразличность и отрешённость характера, несколько тревожила ситуация, в которой он оказался. Дазай был прикован к больничной кровати, рядом стояла капельница, а у наверняка чем-то недовольного Мори была полная свобода действий над его телом. Он всей душой ненавидел чувство беззащитности, которое каждый раз испытывал рядом с Огаем. – Я нашёл тебя в твоей квартире, в ванной. В любом случае, ты лично поспособствовал тому, чтобы быть здесь, – ладонь, холод которой чувствовался даже через перчатку, стала растирающими движениями поглаживать кожу сквозь сминающуюся ткань. – Я ничего не помню, – настаивал Дазай, медленно согнув ближайшую к Мори ногу в колене. – Естественно. В твоей крови обнаружили следы наркотических веществ. Осаму, я всегда шёл тебе навстречу и закрывал глаза на эти выходки, но ты переходишь всякие границы, – его свободная рука обхватила острое колено, настойчиво опустила ногу обратно на кровать и забылась там до времени. Дазай продолжил спокойно лежать, больше не оказывая какого-либо сопротивления. – Я не позволю тебе умереть, даже если для этого придётся держать тебя на цепи, – продолжил мягко улыбающийся Огай, пристально вглядываясь в чайные бархатные глаза напротив, дабы выискать что-то, похожее на живую реакцию. – И это именно то, что вы собираетесь делать, я так понимаю? – с вызовом в голосе ответил Осаму и метнул взгляд на стальные наручники, плотно обвитые вокруг расслабленных ладоней с худыми, почти неестественно длинными паучьми пальцами. – Нет, что ты. По большей части я выражаюсь фигурально, – Мори засмеялся, нарочно показывая юноше, что тот сказал глупость, – но наказать тебя всё-таки нужно. Я принёс для тебя кое-что. Дазай перестал ощущать чужие руки на теле, но облегчения отнюдь не почувствовал, скорее напротив, напрягся, когда Огай достал из внутреннего кармана тёмного пальто продолговатую чёрную коробочку. Положив её на тумбочку рядом с бутылкой, Мори поднялся и обошёл кровать, перекрывая капельницу и вытаскивая из вены настороженно следящего за ним Осаму иглу. Дазай поморщился от тупой боли на сгибе локтя. Проходя обратно на стул, мужчина снял верхнюю одежду вместе с шарфом и положил их на кровать в скрытых одеялом ногах юноши, оставаясь в белой рубашке с закатанными до локтей рукавами и чёрной жилетке. Садясь, он спустил одеяло ниже, до середины молочно-белых бёдер, и задрал больничную рубашку, обнажая впалый живот совершенно нагого под ней тела. Зубами Огай стянул свои белоснежные перчатки и отложил их к одежде. Несколько взволнованный, пусть и привыкший к такому, Дазай крупно вздрогнул и сжал руки в кулаки, почувствовав прикосновение холодной сухой ладони к своему члену. Мори провёл рукой вверх по подрагивающему животу и достал из отложенной коробочки поблёскивающий одноразовый пакетик смазки. Осаму закатил глаза. Чуть больше половины прохладной вязкости без вкуса и запаха Мори выдавил на пальцы и слегка растёр. Огай сдержанно улыбнулся и продолжил массировать постепенно твердеющую плоть, вслушиваясь в редкий стальной звон наручников, раздававшийся, когда он большим пальцем настойчиво надавливал на алую головку. К щекам Осаму против воли прилила кровь, он вжимался затылком в подушку, задерживая дыхание до потемнения в глазах и напрягая ноги. На ладонях отпечатались краснеющие следы-полумесяцы от слегка отросших ногтей. Мори с нескрываемым удовольствием наблюдал за тем, как Дазай жмурится и совершенно беззвучно хватает губами воздух, на какое-то время перекрывая себе доступ к кислороду, чтобы не издать лишних звуков, от чего бледное фарфоровое лицо лишь пуще раскраснелось. Огай всегда находил подобную сдержанность милой. – Думаю, этого достаточно, – проговорил Мори, вновь убирая руку от чужого уже эрегированного члена, и вытащил что-то из коробки, – как тебе? Тяжело дышавший Осаму нехотя метнул безразличный взгляд в сторону мужчины, но буквально через пару секунд глаза округлились, а губы дрогнули в нервной улыбке. – Нет, пожалуйста, Мори-сан, – отрицательно мотая головой, с несколько наигранной мольбой проговорил он и еле сдержал желание нервно засмеяться. Воспоминания об испытанной боли внезапно сильно резанули сознание. Влажная от смазки рука держала между двумя пальцами металлическую уретральную затычку длиной примерно семь сантиметров и диаметром в самых широких местах почти полсантиметра. В качестве держателя в начале рельефного предмета выступало тонкое колечко с шариком. – Осаму, успокойся. Тем более, тебя никто не спрашивает, – с улыбкой ответил Огай на наигранный мальчишеский испуг, выдавливая остатки смазки из пакетика на багровую головку и распределяя часть по всей длине игрушки. Как только холодный металлический кончик коснулся узкой уретры, Дазай резко повернул бёдра и потянул к животу колени, отталкивая чужую руку и поворачиваясь на бок. Левое запястье пронзила боль от сильнее впившегося в кожу металла. Мори закатил глаза, вымученно вздохнул и свободной рукой схватил Осаму за подбородок, поворачивая на себя и заставляя посмотреть в глаза, где вместе с игривым раздражением плескалось досадное разочарование. – Мне нравятся твои капризы, но, хоть дерзость тебе и к лицу, – Огай так сильно приблизился к чужому лицу, что последующие слова буквально выдыхал в тонкие поджавшиеся губы, – сейчас постарайся не действовать мне на нервы. Меня не затруднит связать тебе ещё и ноги. Мори убрал ладонь, державшую острый подбородок, и почти любовно провёл ею по спутавшимся каштановым волосам. Дазай посмотрел в сторону и тихо вздохнул, медленно выпрямляя ноги и переворачиваясь на спину. – Хороший мальчик, – Огай откинул назад смявшееся одеяло и, приподняв тощее тело за ягодицы, задрал рубашку к лицу Осаму, заставляя того своим ровным рядом зубов прикусить ткань, которая должна была немного приглушить крики. Хоть Мори и знал, что юноша будет мертвенно тихим в любом случае, но ему казалось милым досадное выражение смазливого лица, когда ему затыкали рот. Мори обхватил основание юношеского члена, другой рукой потирая блестящую от обилия смазки головку боковой стороной уретральной затычки. Часто дышавший Дазай напряжённо не отводил помутневших коньячных глаз от предмета. Когда крупный металлический кончик упёрся в маленькое отверстие, Огай посмотрел в истощённое раскрасневшееся лицо Осаму, который тут же задержал дыхание. Мори с наслаждением вглядывался в отразившуюся в широко распахнутых глазах вжавшегося затылком в подушку, но упорно молчащего Дазая боль от проникновения. Огай продел указательный палец в кольцо и стал медленно надавливать вниз, постепенно вставляя всю игрушку внутрь, пока дрожащий Осаму беззвучно рыдал и стискивал челюсти, громко звеня сталью наручников. Смятая ткань рубашки пропиталась вязкой слюной. Когда рельефная игрушка вошла наполовину, Осаму стал судорожно биться затылком о подушку, не отводя широко распахнутых влажных глаз от расплывающегося потолка. Грудь часто вздымалась, так что очертания острых рёбер почти дистрофичного тела становились ещё более резкими. – Видишь, не так уж и страшно, – добродушно проговорил Мори, оставляя затычку вставленной наполовину и начиная медленно массировать поблёскивающий от смазки член. Другая рука пощипывающими движениями ласкала оголённое бедро. Спустя пару минут ласк Дазай стал дышать более размеренно, щёки вновь залила краска от доносившихся до ушей пошлых звуков хлюпающей смазки. Вскоре вместо болезненных криков он стал подавлять постанывания от отвратительно приятных движений чужой ладони на члене. Огай мягко засмеялся, приметив толкающиеся навстречу его руке движения бёдер, и одним медленным движением вставил затычку до конца, придерживая содрогнувшееся от внезапной боли тело за бедро. Обрамляющие карие глаза тёмные ресницы слиплись от появившейся горячей влаги, и Осаму зажмурился, руками сжимая белые больничные простыни, мокрые под его спиной от пота. Мори напоследок перекатил в мокрой от смазки ладони поджавшиеся яички и провёл ей по внутренней стороне бедра, оставляя весьма болезненный щипок. Дазай вздрогнул, разрываясь между желанием прекратить всё немедленно и снова почувствовать прикосновения к требующей разрядки плоти. Он закрыл глаза и выпустил изо рта мокрую от слюны ткань рубашки, запрокидывая голову назад в немом стоне. Огай улыбнулся, одну руку оставляя на внутренней стороне мальчишеского бедра, а другую кладя на подрагивающий впалый живот, совсем рядом с истекающим смазкой пульсирующим членом. Он склонился над лицом Осаму, заглядывая в его помутневшие горькие глаза. – Попроси, и мы закончим, – прошептал Мори прямо ему на ухо, щекотя обрамляющими лицо смольными прядями чужую кожу, и отстранился. Он продолжил растирающими движениями массировать кожу живота и внутренней стороны бедра, игнорируя возбуждение Дазая, пока не услышал сдавленный шёпот.  – Пожалуйста, – сквозь зубы проговорил Осаму, борясь с отвращением к самому себе. Со стороны Огая никакой реакции вызвано не было, он лишь улыбнулся на невинную попытку юноши, продолжая дразнить лёгкими прикосновениями. – Пожалуйста, папочка, – выдавил из себя изнывающий от возбуждения и досады Дазай, слыша над собой сдержанный смех мужчины. Когда Мори вновь взял за основание подрагивающий член, другой ругой одним движением убрав приносящую болезненные ощущения затычку, Осаму рвано простонал, с силой сдвигая колени вместе. Вязкая белёсая жидкость окропила бледную кожу подрагивающего живота и пальцы продолжающей ласкать член руки. Огай посмотрел на раскрасневшегося задыхающегося юношу с претензией на нежность в кроваво-красных глазах и достал их ящика тумбочки салфетки, вытирая устроенный им беспорядок. Стерев следы смазки с затычки, он убрал её обратно в коробочку, начиная стирать подсыхающую сперму с подрагивающего гладкого живота лежащего на кровати неподвижным мёртвым телом Дазая, который мысленно тысячу раз ударил себя за то, что сказал. Осаму ненавидел то, что с ним делает Мори, отнюдь не за боль, которую он причинял, а за удовольствие, которое из раза в раз Дазай у него выпрашивал. Огай всегда знал, как сделать так, чтобы он стал умолять, несмотря на очевидное отвращение к его действиям. Он знал, как причинить боль так, чтобы Осаму изнывал от того, что её недостаточно. Знал, как заставить Дазая ненавидеть себя за наслаждение, которое получает, но снова и снова продолжать просить. Знал, как заставить его подчиниться, не применяя физической силы, а лишь с помощью нескольких слов. Дазай каждый день погибал от ненависти к Мори за то, что не мог перестать являться бессильной игрушкой в его руках.