Проблемы документального масштаба

Спустя некоторое время плотного взаимодействия они выяснили, что единственная причина, позволявшая им встречаться дольше нескольких минут, — это работа. В любом другом случае их либо сдергивали, отвлекали и вообще мешали, будто весь мир зависел попеременно то от Альберу, то от Розалин (что, впрочем, было недалеко от правды) — либо Альберу грызли муки совести, когда его взгляд зацеплялся за отложенные документы, недописанные письма и неназначенные встречи с теми, кто ждал своей очереди в лучшем случае по полгода. Можно ли было его винить? Абсолютно точно нет. Или можно, но все коллективно решили, что во всем будут винить красноволосое бедствие, от которого головной боли было ровно столько же, сколько пользы. В конце концов, именно из-за него, не желавшего выходить на люди самостоятельно в силу своей бесконечной занятости и банального «не хочу, меня ждет моя бездельническая жизнь», к Альберу ломились толпы весьма разношерстных представителей государств, племен и рас. Таких, о которых, честно говоря, мир и не слышал раньше. Например, в Бесконечном Королевстве отыскалось, подумать только, племя пауков. Настоящих, разумных пауков, не всегда имевших антропоморфную форму, моток призрачного шелка которых стоил с целый имперский бюджет. И с ними тоже нужно было считаться, не позволяя экономике притом рухнуть к чертям. (Где Кейл их только нашел, ей Богу... И, главное, зачем?) В общем, приходилось совмещать полезное с приятным, потому что второе без первого не шло совершенно, а от первого просто уже тошнило. Именно так они оказались в ситуации, когда Розалин, поддерживаемая за талию крепкой и нежной рукой Альберу, сидела у него на коленях. И да, они работали. А чем еще могли заниматься два наследника голубой крови, погрязшие в болоте политических интриг, перевернувших с ног на голову весь мир? На Розалин, как на маге со способностью телепортации в любую точку мира и единственной из них двоих, кто на регулярной основе выходил на свет божий, повисла большая часть личных контактов. Она перебирала заявления на аудиенции, составляла расписание, объединяя встречи по территориально-тематическому принципу, и ее лицо как представителя Роана знал каждый второй, несмотря на то что официального заявления не было ни одного. На Альберу же оставались письма и документы, требующие королевской печати, и в целом большая часть бумаг. Хотя фраза «большая часть» не означала все, и некоторые подчиненные давно опознавали почерк Розалин как родной, ничуть не удивляясь. Возможно, дворец вообще уже ничему не удивлялся. Если бы Альберу послушал, о чем говорят по сарафанным каналам, то удивился бы сам. Но он не слушал. Не было времени. Ах, вернуть бы счастливую юность, когда он только и думал о том, что о нем подумают! Сейчас едва ли он выглядел представительно для тех, кто видел его посреди сражения в пижаме и кровище, с мешками под глазами до Каро. (Розалин, посмеиваясь, говорила, что тогда в нем тоже был некий неотъемлемый шарм. Но верить этой хитрой улыбке и лисьему прищуру глаз было себе дороже. Порой Альберу, мастер манипуляций с эмоциональным интеллектом размером со стопки бумаг в его кабинете, не мог понять, когда она над ним издевалась, а когда говорила всерьез. А когда все вместе. Розалин была очень, очень непредсказуемой девушкой. И вы его не переубедите. Не тогда, когда она числилась в компании Кейла, где сумасшедшими были ровным счетом все. Альберу не в счет. Хотя сошел с ума он, наверное, тоже.) Иногда Разалин засиживалась допоздна. Тогда она следила за временем и тем, чтобы Альберу ложился как минимум за шесть часов до подъема, что он сам называл непозволительной роскошью. Выбора ему не давали в любом случае. Если он слишком сопротивлялся, начиналась их нелепая игра в «дочки-матери» — Розалин укладывала его себе на колени и, перебирая волосы так, что все мысли вылетали из головы, читала вместо сказки на ночь документы из его стопки. Альберу отчаянно сопротивлялся, но тщетно проваливался в своих попытках, когда на сцену выходил аргумент, что он уже и не разбирает, о чем ему читают, и не заметил, как Валентино вдруг оказался главой ныне не существующего Северного Альянса, а Клоппе, например, — сыном юго-восточного дворянина. И ведь нельзя же было сказать, что это оттого, что он отчетливо ощущал ее мягкие бедра и длинные пальцы и больше не мог думать ни о чем другом, плавясь под теплыми прикосновениями. Альберу был кронпринцем, будущим императором. Это было его недостойно. (Впрочем, иногда ему казалось, что вездесущая Розалин знает и об этом, просто молчит.) Когда работы становилось меньше обычного, Альберу иногда укладывался ей на колени сам и жаловался на все происходящее. Розалин понятливо кивала и звонко смеялась на особенно меткие комментарии. (Она утверждала, что где-то держит список самых изощренных ругательств, но никому так и не довелось чести его лицезреть.) И как-то так получилось, что прикосновений в их жизни становилось все больше и больше. Альберу никогда не считал себя тактильным человеком. Розалин, пожалуй, да. Его же это не мучило, а может, он давно приучил себя к мысли, что желаемого не получит, и так долго игнорировал холодный голод, сосущий грудную клетку, что и вовсе забыл о нем. Но когда Розалин щедро обнимала его мозолистыми, здорово загорелыми руками, когда хлопала по плечу, широко улыбаясь, и даже с размаху задорно по спине, чтобы «не думал не о том», становилось тепло. Что ж, Альберу не был против. Даже если порой чувствовал себя змеей, греющейся в горячих золотых лучах. Даже если не до конца верил своему счастью. Розалин все равно никуда не девалась и была яростно против его «самокопаний». А когда она была против чего-то, то ее уже было не переубедить. (Альберу был этому благодарен.)