Остаться во сне

Было в этой тайне какое-то особое очарование. Сердце трепетало от переполняющего волнения, когда Саша, с отработанной ловкостью, прятался в стенах Зимнего дворца. На самом деле, ему незачем было прятаться, никто не посмел бы упрекнуть его, да и шел он не к кому-то, а к своему когда-то учителю, но слухи — вещь появляющаяся без каких-либо доказательств, расползающаяся среди слуг и прочих, как клякса по белому листу. Поэтому Саша предпочитал навещать Мишу (когда тот находился в Зимнем дворце), исключительно ближе к ночи, стараясь меньше попадаться на глаза. Иногда Саша все еще не мог поверить своему счастью, — что любовь, столько лет бережно хранимая в самом отдаленном уголке сердца — взаимна. Да, он не мог говорить о ней, а тем более показывать, ведь отношения их, как говорили люди, «неправильные», но главное ведь, что чувствовали они сами; что Саше нравилось ощущать приятную дрожь, когда Миша, как бы случайно, задевал его кончиками пальцев, пока они находились в обществе. Нравилось ловить многозначительные взгляды, сладкие улыбки и целоваться на балконе, пока остальные были заняты танцами. Это все вызывало неописуемый восторг. Хотя Саша из-за этого какое-то время сомневался, раздумывал об этой самой правильности. Может стоило бы придержать рвущиеся чувства в себе и они бы постепенно прошли? Но время шло, а они только сильнее становились — отражались многостраничными письмами, которые никогда не отправлялись адресату. А Миша о подобном, казалось, не думал совсем и Саше говорил, что любовь — она просто возникает, не обязательно к девушке. Люди не смогут понять этого еще долго. Да и не люди они с ним, а города, пускай сущность их схожа с человеческой. Могут ли те, кому предписаны всего какие-то жалкие годы, всецело понять чувства, которые города могут проносить с собой через вечность?       Оглянувшись, Саша продолжал мягко ступать, снаружи никак не выдавая бушующего внутри волнения. Неожиданно, кто-то сжал его кисть и потянул, прижимая к холодной стене. Саша вздрогнул, попытался высвободиться, но успокоился, как только увидел знакомые голубые глаза. Миша, одной рукой опираясь на стену, пальцем другой — приложив его к губам — показывал не шуметь. С озорной улыбкой, он прошептал: — Скучали по мне? — посмотрел выжидающе, игриво. Саша передать не мог, насколько сильно жаждал встречи, хотя последняя состоялась за ужином. Но это было совсем не то. Для Саши все было «не то», если он не мог в любое время коснуться Миши. — Сильнее, чем вы можете себе представить. — сказал в самые губы, до последнего ожидая поцелуя, но Миша в последний момент отпрянул, взглянул со смешком. — Как вы нетерпеливы, нас ведь могут увидеть. Дразнится. Эти же слова обычно сам Саша говорил. Видимо, Миша пребывал в хорошем расположении духа. Саша нахмурился, поджал губы. Впервые ему хотелось наплевать на чужое мнение; пусть смотрят, видят их счастье, они все равно не смогут ничего сделать. Но Миша был непреклонен, лишь тихо усмехнулся, обхватил его кисть и повел в комнату.       У Миши они встречались чаще всего, потому что его комната находилась в дальнем крыле Зимнего дворца, и проходило здесь удачно малое количество людей. Когда-то он специально выбрал ее, чтобы остальные, — в особенности надоедливые ученики — беспокоили как можно реже, а сейчас это сыграло на руку. Саша сидел на кровати, рассматривал копающегося в столе Мишу. Внезапно накатила грусть от скорого расставания; сегодняшний вечер был, может быть, последним в этом году, который они могут провести рядом. За ним следовало множество неотложных дел, среди которых единственным спасением будут письма, в которых навсегда застынут слова любви. Было привычным не видеть друг друга по целому году, но чувствовать разъедающую тоску привычным вряд ли когда-то станет. Саша отвлекся, как только Миша подошел с чем-то на ладони. — Подарок. — разъяснил он, протянув медальон; маленький, окаймленный драгоценными камнями. Саша взял его, покрутил, заметил, что можно открыть и когда вовнутрь посмотрел, то его охватило безграничное восхищение. Там оказалось их общее фото, которое они сделали несколько месяцев назад. — Я буду это беречь. Миша чуть нагнулся к сидящему Саше и сжал его в объятиях. Саша счастьем чуть ли не горел — и пламя это передавалось Мише, окутывало бережно. Если бы позволили выбрать момент, в который можно было вернуться в любое время, то Саша определено выбрал бы этот. — Как жаль, что я ничего не могу подарить вам. Саша с неохотой отпрянул первый, опустил голову. Он подумал, что мог бы тоже вручить памятное украшение или нарисовать портрет, в которых он как раз начал больше практиковаться. Но для всего этого было поздно. — Это безвозмездный романтический жест, не переживайте так. — губами коснулся уха, оставил легкий поцелуй на скуле. Саша удовлетворен не был, но неожиданно появилась идея. Отношения их длились довольно продолжительное время, но еще ни разу у них не было близости, той самой, о которой Саша только читал. Когда-то Миша не хотел торопиться, потому что Саша смущался даже от легких касаний, после было восстановление от пожара; кома, длиной в несколько лет, боязнь показать последствия огня на коже и вечной преградой было расстояние. Глубоко вздохнув, Саша аккуратно взял за плечи Мишу и повалил спиной на кровать. — Я могу подарить вам себя! — заключил Саша. Щеки его с каждой секундой приобретали все более алеющий оттенок. Пальцами Саша нервно перебирал простынь, а глазами старался не встречаться, потому что казалось, что вся существующая в мире неловкость опустилась на комнату. Миша только поднял бровь, еле сдерживая поднимающиеся вверх кончики губ. — Я же сказал — «безвозмездный». — Но я искренне хочу… — запнулся. Саша гадал, куда делась вся та напористость и смелость, когда он готов был поцеловать Мишу где-то среди стен дворца. — Вы хотите что? В горле пересохло от волнения. Саша прикусил щеку, а Миша безуспешно пытался выловить избегающий взгляд. Он не мог ответить прямо. Хотел было вновь попытаться обойти каким-то другим словом, как почувствовал руки на пояснице, а затем щекой оказался на Мишиной груди. Его пальцы начали перебирать слегка вьющиеся волосы, и Саша, утопающий в ласках, постепенно успокаивался. Мысли о скором расставании исчезли, и все стало таким незначительным на фоне размеренного дыхания Миши и его нежных касаний. — Так ведь всегда будет? — Саша чуть двинулся, оказываясь большой частью тела на кровати. — Я имею ввиду, нас. — За одно десятилетие может произойти множество вещей, трудно сказать что-либо о вечности. — поцеловал в макушку. Саша хмыкнул. Все правильно Миша говорил, только вот где-то глубоко в душе, Саша желал услышать нечто ужасно романтическое, пускай и блещущие не свойственной Мише наивностью. — Надо ценить нынешнее, — добавил он, — Даже завтра все может измениться. Поэтому, Сашенька, — растянул имя, улыбнулся. — Давай просто любить друг друга сейчас. Саша поднялся на локте, убрал мешающие золотые пряди, с которыми играло закатное солнце, и коснулся губами чужих губ.

***

Саша то закрывает, то открывает медальон, никак не решаясь вновь рассмотреть пожелтевшую фотографию. Воспоминания отзываются глухой болью. Но даже она приносит какое-то странное удовлетворение, потому что лучше чувствовать хоть что-то, чем вязкую пустоту. «Глупое сердце, не бейся». А оно все равно из-за него бьется. Все то прекрасное, полное любви, хотя и недолгое, затмевает век боли и отчаяния. Но не вернуть прошлое, не почувствовать приятную теплоту нежных касаний — это все осталось далеко, — в звонком смехе, улыбках, жарких поцелуях и долгих объятиях, в переливах закатного солнца на золотых волосах. Предаваться ностальгии хорошо, она действует как сильное успокоительное, но образы воспоминаний имеют свойство стираться, становиться тусклыми, размытыми, будто глядишь в речную рябь, а зависимость от них только сильнее. Нужно дальше жить, хоть Саша не имеет никакого понятия как. Настоящее — оно холодное, отдающее спиртом, а будущее виделось темным и мертвым, будто тонешь под слоем льда.       Когда раздаются упорные стуки в дверь, Саша открывать не спешит, но после продолжительного грохота медленно встает с пола и не заглядывая в глазок, дверь отпирает. Миша Московский чуть ли не падает на него - глядит испуганно, не знает куда руки деть. И Саша вздрагивает, стоит голову поднять — синие. — Прости, Сашенька, — видно, что хочет в объятиях сжать. Саша кивает, аккуратно кладет руки на его спину. Миша лбом в его плечо упирается. — Я все просрал, да? Ни черта не помню. Как узнал, что с тобой было, сразу приехал. Саша от ругани морщится, но сжимает Мишу крепче. Забыться хочется и ему, но вроде как пообещал самому себе держаться. — Может и хорошо, что не помнишь ничего. Сам не знает, лжет ли. — Я сильно облажался? Саша вдыхает запах родной, не похожий на тот, который преследовал в воспоминаниях, но все равно его. Его Миши. — Не больше моего. Слова эти скорее преуменьшение и Саше долго еще придется привыкать к ясным глазам, в которых вновь только нежность будет сверкать. Доверять вновь учиться надо будет, как и любить, но Саша чувствует трепетные, осторожные касания и думает, что они с этим обязательно справятся.