Mustela

      Медленно, с душной, тошнотой и кисло-сладкой мягкостью, похожей по ощущениям больше на сухой пенопласт, меж пальцев разливалась застиранная простыня. От утреннего света уже слабо передёргивало, он всё ещё казался непривычным после ежедневных пробуждений в тёмные, тихие, скудные шесть утра мерзлотной зимы. От одной мысли о ней уже хотелось сплюнуть этот вязкий остаточный февральский вкус с языка, хорошо, что она закончилась. Но весна тоже так себе, особенно в марте. Там и день рождения, и слякоть, и грязь, да и всё ещё холодно. Ранняя весна это как жалкий огрызок зимы. Случайно выжившая «жертва» зимнего аборта.       Осаму тоже весна не нравилась, но он никогда не говорил почему. Хотя ему с самого начала учебного года всё не нравилось, если не считать алкоголь, запах спирта, кофе с молоком и половиной чайной ложки несладкого сахара и Акутагаву по вечерам наконец наступившей субботы. А если вместить это в один день, то вообще замечательно. Даже останутся силы на дела в воскресенье, хоть от них и так никуда не уйдёшь. Как и ото всех остальных дел, впрочем.       Однако Дазай редко показывал свою нелюбовь ко всему сущему, пусть и старался быть с Рюноске довольно открытым, отвечать взаимностью на доверие глупого юноши, который во взрослой жизни о своём умении так нежно и верно привязываться к кому-то явно очень-очень сильно пожалеет. Проблема была больше в том, что для Осаму грань между «открыться» и «сорваться» была довольно тонка, ведь открывать особо было нечего, кроме уже много лет подавляемых негативных эмоций, учитывая то, что все остальные чувства из него вылетали практически мгновенно, сразу сгорая, подобно топливу, на котором и держалась вся его социальная жизнь.       Акутагаве лишь оставалось растягивать губы в уставшей улыбке, видя, как человек цвета чая с молоком и запахом крепкого кофе довольно посмеивается, глядя на сонного юношу, и думать, когда же это случится ещё раз. Однако, даже если шатен и вовсе перестанет чувствовать что-то приятное рядом с ним, то Рюноске не перестанет сюда приходить, отдаваться ему на несколько часов, а после, нежась в душной тяжести вечной усталости, лежать до самого утра на его кровати, прям как и сейчас.       Не перестанет сюда приходить, даже если Осаму однажды просто не захочет с ним видеться.       Утро майского воскресенья всё ещё казалось слишком солнечным, но при этом холодным, несмотря на близость лета. Согревали только глаза Осаму. Хитрые, довольные, с лёгким прищуром, хоть и при этом совсем пустые и тусклые, словно их обладатель каждый взгляд мог только имитировать. Акутагава не смог не поцеловать его в кончик носа.       — Ты стал слишком раскрепощенным, — мужчина тихо хмыкнул, обнимая его, утыкаясь этим самым теперь мокрым носом в изгиб шеи, мягко потираясь, бегая руками по бледной и сухой коже.       У Рюноске что-то внутри теплело, теплело и теплело от каждого касания, такого аккуратного-аккуратного, словно шепчущего некую сладость на ухо. После таких ощущений, по неизвестным юноше причинам, обычно появлялось желания глубоко вдохнуть и заплакать, а после медленно растирать руками горячие слёзы по коже вокруг глаз.       — Вы ведь сами этого и добивались... — парень медленно выгнулся, ластясь и довольно прикрывая глаза от чужих ласк. Захотелось не только разрыдаться, но и улыбнуться чуть шире, чуть счастливее, но он сдержался, ощутив беспричинное стеснение.       — Верно. Интересно, мне стоит сильно бояться твоих извращенных желаний или думать о том, как буду ими наслаждаться?       — Что?       Осаму мелодично посмеялся, наблюдая, за краснеющими щеками, а после, не выдержав, мягко коснулся чужих губ, не давая ни единой возможности отстраниться. Он забегал ладонями по искривлённой спине, словно пытаясь сквозь кожу трепетно-трепетно изласкать сам позвоночник, расцеловать каждую косточку, отдать всю, пока что имеющуюся внутри тёплую, столь мягкую нежность.       Он знал о Рюноске всё, а уж тем более о его сексуальных, по-сладкому подростковых фантазиях. Точнее, догадывался и всегда эти догадки оставались верны. А вот желание побыть в активной роли было и вовсе до какой-то лёгкой безысходной тошноты для столь догадливого человека логичным, учитывая постоянные взгляды вечно сонных глаз нерешительного юноши на его мягкие, в безысходности изрезанные бёдра и совсем неупругие ягодицы, а также «случайные» прикосновения к ним подушечками холодных, но столь тёплых пальцев. Дазаю было непривычно чувствовать себя желанным в этом плане, в каком-то смысле его, обычно невозмутимого и спокойного мужчину, это даже слегка смущало. И нет, он не был против, частично даже хотел, чтобы Акутагава был сверху, но только сам уже несколько лет не был ни для кого пассивом и... Как бы не хотелось это признавать, немного боялся до лёгкого-лёгкого, но такого по-безвкусному неприятного и медленного скрежета в равномерно вздымающейся груди. По некоторым причинам, которые, вероятно, так никогда и не позволят ему насладиться самим собой, а не только приевшимся сексом и алкоголем.       Шатен провёл горячим языком по податливым губам и отстранился, давая парню, смущённому и, как почему-то казалось самому Дазаю, трепетно-измотанному, наконец вдохнуть.       — Нужно тебя покормить, — не дожидаясь очередных по-детски волнительных вопросов, вечно возникающих у глупого, наивного Рюноске, Осаму приподнялся. — Я пожарю нам тофу.       Юноша неуверенно закивал, смотря вслед поспешно покидающему спальню Дазаю. Тошнота раннего утра растворилась ещё в том поцелуе, зато в горле начала неприятным комом растекаться какая-то нелогичная, слегка-слегка сладкая, как спелое авокадо, тревога. Наверное, Акутагаве стоило просто перестать думать о произошедшем и слиться с всё ещё тёплой, пахнущей какао, кофе и молоком подушкой вечно потерянного мужчины. Он слишком устал, чтобы так долго и по-настоящему чувственно беспокоиться о чем-то.       Глубокий вдох каким-то мягким, сухим, немного бархатным лепестком остался на языке тем самым вкусом несладких кристаликов сахара. Видимо, Осаму был именно такого вкуса. Вкуса несладкой сладости, что, впрочем, ему подходило. Жаль, что сказать шатену об этом Рюноске постесняется.       Запах, такой мягкий, пресный, словно зимнее одеяло, жарящегося на кухне тофу, вместе со слегка кисловатой зеленью, заставлял поджать покрытые редкими, какими-то по-жалкому лёгкими порезами ноги, а после медленно встать с кровати, ощутить плоскими стопами холод давно не мытого паркета. Конец мая за окном был столь жарок и душен, но внутри квартиры, пропитанной запахами серого отчаяния и цветных греховных желаний, по утрам было так холодно-холодно, что мурашки неприятно щипали согревшуюся под одеялом и в объятиях перебинтованных рук бледно-серую, местами усыпанную чешущимися красными крапинками кожу. После прошлой ночи стоило обязательно принять горячий, заставляющий медленно-медленно задыхаться от нехватки воздуха душ, а ещё поменять так и невысохшее за последние восемь часов постельное бельё, ведь сам Осаму, как и всегда, не увидит смысла это делать. Нужно будет однажды уговорить его немного прибраться, иначе от этой квартиры здесь останется только толща серой, сухой пыли.       Укутав свое мокрое тело в грязное, уже не белое, а просто серое полотенце, парень сел за стол, кладя на его гладкую, прохладную поверхность щёку. Наблюдать с утра за вновь невыспавшимся Осаму, недовольно бурчащим что-то в адрес старой, исцарапанной сковородки, за неуверенно двигающимися возле плиты бёдрами и невесело приподнимать уголки губ было так сладко. Внутри всё вновь теплело, теплело и теплело, но Рюноске не мог эту теплоту никак выразить. Им обоим это было не нужно.       — Когда там вернуться твои родители? — уже который месяц повторяющиеся мысли юноши прервал бархатный, чуть хриплый голос. Осаму не поворачивался к нему, позволяя наблюдать только за редко заметными изгибами спины, скрытой под выцветшей, растянутой футболкой. — В июне, да?       — В конце июня, — тихо отозвался Акутагава, слабо кивнув. Его оставили в городе сдавать итоговые экзамены, а сами ещё пару дней назад улетели отдыхать в какую-то даль. Наверное, это должно было быть обидно, но парень был немного даже рад, ведь так он чувствовал себя спокойнее в собственном доме. Однако всё же было слегка неприятно.       — Если хочешь, можешь теперь каждый день оставаться у меня, — на щеках выступил слабый-слабый румянец, а голос самого шатена будто стал чуть неувереннее. Словно он боялся услышать отказ, что было совсем необычно для слегка удивившегося юноши. Дазаю не было важно присутвие Рюноске, так зачем оно было ему нужно?       Перед носом появилась плоская тарелка бежевого, местами тёмно-оранжевого тофу, сверху усыпанного зеленью. Пресный, почти безвкусный запах словно заполз чуть дальше, глубже, прям к мозгу, осторожно, с какой-то слишком человечной мягкостью расслабляя. Акутагава невольно прикрыл глаза, поднимая всё ещё мокрую голову.       — Я не могу так много с вами спать, Дазай-сан, — спокойно отказал юноша севшему напротив Осаму. Ему всем своим слабым сердцем хотелось даже жить у него, просыпаться в этой неубранной квартире, самозабвенно вдыхать холодный запах сырости и нежиться в тёплых объятиях, но на ежедневный секс у него не хватит ни моральных, ни физических сил. Даже времени.       — Причём тут это? — мужчина слабо нахмурился, не понимая. В глазах проблескнуло что-то похоже на сожаление и вместе с этим на необоснованную вину и какой-то детский стыд, но Дазай не позволил увидеть такое Акутагаве.       Языка наконец коснулся кубик тофу. Осаму вновь его недосолил, в каких-то местах недожарил, а в каких-то, наоборот, пережарил. Но, впрочем, Рюноске всё равно ощутил внутри нечто приятное и очень-очень тёплое. Было невкусно, но до мурашек сладко на душе от того, что это приготовили специально для него.       — Я же не могу за просто так оставаться здесь на ночь. А работы у меня нет, вы и сами знаете, — парень остался невозмутим. Нервничать во время приёма пищи у него в целом никогда не получалось, да и он говорил слишком очевидные вещи в его понимании.       Он здесь с самого начала появился только для секса. Причём первым написал Осаму, будучи уверенным, что это избавит его от постоянных, в те времена сильно докучавших ему истерик и перепадов настроения, из-за которых он не мог даже нормально сесть и прорешать очередной вариант экзамена. Но в первые дни было очень страшно, особенно, когда они встретились вживую. Акутагава чувствовал себя отвратительно, будто продал своё тело ради какого-то душевного спокойствия, не нашёл более адекватных вариантов. Но вот они уже почти целый год спят друг с другом, иногда даже просто приятно проводят вместе время. Из идиотского решения вышло какое-то жалкое подобие отношений без обязательств. Однако от чувства того, что он правда в каком-то торгует своим телом, этим самым ещё и поддерживая отношения между взрослыми людьми и несовершеннолетним, хоть ему самому уже и восемнадцать, Рюноске уже никогда не сбежать.       Дазай посмотрел на него с безграничной жалостью, словно готов был прямо при нём заплакать. Он ощущал как в груди всё будто сжимается, а сам лишь поджимал губы, ожидая, когда лёгкий ком в горле исчезнет и не даст ему проявить слабую, такую же, какую проявлял много лет назад беззащитный травмированный мальчик, обмотанный грязными бинтами, дрожь в голосе.       — Как скажешь, — в итоге спокойно ответил Осаму и, несмотря на появившуюся тошноту, продолжил завтракать. — Но если вдруг захочешь зайти, то ты знаешь, что я не против, — чуть тише добавил он и заставил себя мягко улыбнуться.       — Хорошо, — Рюноске послушно кивнул и отложил пустую тарелку. Он привык быстро и без раздумий съедать то, что дают, даже если от вкуса невольно воротит. Вероятно, это было какой-то очередной детской травмой, но юноша не видел в этом большой проблемы. — Но можно я... Посижу здесь до вечера? — он поднял на него какой-то по-невинному наивный взгляд, словно был уверен, что ему не разрешат.       У мужчины в глазах что-то мягко сверкнуло, а после чем-то бархатным и по-домашнему уютным расплылось по телу. На этот раз он улыбнулся искренне.       — Конечно, — и при этом они оба понимали, что каждый будет заниматься свои делом. Акутагаве нужно было готовиться к экзаменам, что, впрочем, было настолько ежедневной рутиной, что уже даже сам Дазай желал, чтобы они поскорее закончились, а шатену — вновь писать новые стихотворения, которые, возможно, даже прочитает парню. Ну, и иногда подсчитывать баллы в этих самых пробных вариантах.       Так было почти всегда, когда они не намеревались переспать. Каждый сидел в разном углу спальни. Юноше обычно доставался стол, ведь ему так было удобнее учиться, а Осаму что-то сочинял, лёжа на кровати и печатая новые и новые, складные строчки в ноутбуке. На самом деле ему больше нравилось писать от руки, на бумаге, желательно рисовой, но Рюноске об этом никогда не узнает, ведь иначе они поменяются местами из вежливости парня, чего мужчина по некому внутреннему желанию под глупым названием "как лучше" не хотел.       А ещё Дазай знал, что где-то внутри, в глубине стёртых дешёвым ластиком душ, им обоим хотелось совершенно другого. Хотелось просто пролежать весь день вместе. Побегать под тёплым майским дождём. Посмотреть скучный фильм. Немного выпить, как в ту самую новогоднюю ночь, когда слегка пьяный Рюноске до слёз смеялся с глупых шуток про секс сиамских близнецов.       Хотелось ласки.       Ласки с запахом озона или хлорки в бассейне, с какой-то свежестью, подобной летнему ветерку. Осаму бы утонул в этом ощущении, так ещё бы и потянул Рюноске на дно, вместе с самим собой. Однако так было нельзя. Шатен не сможет правильно приподнести ему все свои чувства, а юноша не будет способен их принять, хоть у него и будет сильное желание. Они оба слишком травмированы для такого. Только Акутагава этого пока что не понимает.       А Дазаю остаётся только избегать факта того, что он уже влюбил в себя Акутагаву.       — Дазай-сан, вы не могли бы проверить?  — юноша повернулся к нему и через плечо опустил на него такой по-нежному холодный, словно грозовые тучи, взгляд. Его обкусанные губы двигались так плавно, пока произносили уже чуть ль не родную фамилию. Однако мужчина всегда будет желать услышать именно то томное, произнесённое вместе с удовлетворенным стоном "Осаму", которое навсегда отпечаталось у него в памяти.       И отрицать самое очевидное — он и сам влюблён в Рюноске.       — Дазай-сан? — чуть взволнованнее повторил юноша, всё ещё держа в руках протянутую шатену стопку бумаг.       — А? — Осаму наконец оторвал взгляд от бледного, за учебный год совсем исхудавшего лица. — А, да, — губы с треском расплылись в жалкой улыбке, и он забрал у него очередной вариант экзамена вместе с ручкой. — Подожди немного.       Брюнет послушно кивнул, опуская тяжёлые веки, а мужчина поудобнее уселся на подушке, стараясь теперь сосредоточиться только на аккуратно, идеальным, даже слегка чопорным почерком исписанных листах бумаги. Этот процесс обычно был нудный и немного долгий, тем более у Дазая была привычка всё перепроверять по два раза. Поэтому, не выдержав и минуты, Акутагава вскоре лёг рядом с ним, глядя в пыльный потолок. Грудь юноши вздымалась равномерно, даже методично, но мужчина знал — он до желания разрыдаться нервничает. Боится, что там снова меньше сотни. Неважно: девяносто девять баллов или один. Ему нужна была только эта самая безошибочная сотня, написанная рукой удобного родителям отличника.       И Осаму было знакомо до болезненного скрежета внутри это чувство.       Двух баллов не хватает. Он не может ни солгать, ни сказать прямо, ведь мужчина и сам боится, но только Рюноске это ощущения не понять. Этот страх совершенно другой — взрослый ужас перед очередной безысходностью. Осознание того, что любое его слово останется ещё одним неприятным воспоминанием в их жизни, ещё больше поломает Акутагаву, сдавливало вдруг замолчавшего мужчину, оставляя после себя только поджатые губы. Всё, что он скажет, сделает только хуже.       — Девяносто девять? — тихо, сдержав лёгкую дрожь от раздражающего горло кома, уже особо не надеясь, спросил юноша. Он чувствовал это по чужому молчанию, по глубоким вдохам, которые должны были помочь вернуть спокойствие и невозмутимость, ощущал эту острую атмосферу, замершую между ними. Но все равно, словно какой-то маленький ребёнок ещё где-то жил в нём, глупо надеялся, надеялся и надеялся. Однако знал, что от надежд становится только больнее.       — Девяносто восемь, — сухо ответил мужчина и поспешно протянул ему стопку бумаг, покрепче сжимая её пальцами, чтобы никто из них двоих не заметил эту тяжёлую дрожь перебинтованной руки.       Акутагава на пару секунд замер, смотря на чужую руку, и невольно сглатывая слюну, чтобы подавить потяжелевший ком, какого-то жёлто-серого цвета. Осаму не знал, что ему делать. Точнее, он знал, что он ничего не может сделать. Рюноске не позволит себе сейчас заплакать или наконец сорваться, он слишком в здравом уме, который на самом деле уже не способен на здравые мысли. Дазаю снова останется только наблюдать за этой детской стойкостью и бояться того, что этот парень сделает с собой, как только окажется у себя дома, вне видимости по-уставшему карих глаз.       — Ясно, — брюнет, сохранив привычное спокойствие, что очевидно являлось нереалистично маской, опустил взгляд и, взяв зря испорченные листы в руки, приподнялся с холодных простыней. — Спасибо.       Шатен лишь сухо кивнул, вновь поджимая губы. Взгляд, словно намеренно желая доставить им обоим ещё больше боли, вцепился в намокшие глаза Рюноске. У Дазая безысходно дрогнули пальцы, словно он хотел ухватиться на тощий силуэт, со всей внутренней лаской прижать к себе, огладить кривую спину и навсегда оставить в в своих объятиях, но тот отвернулся. Нет. Это никому из них уже не никак поможет, ведь на самом деле они уже оба понимают, что никакой сотни баллов за экзамен не будет — Акутагава слишком неудачлив, хоть и умён.