Часть 2. Глава 19
7 февраля 2026 г., 06:11
Коридор больницы погрузился в оглушающую тишину. Крик Итэра стих, сменившись глухим, рваным дыханием. Он сидел на полу, привалившись к стене, и смотрел в одну точку невидящим взглядом.
Люмин сидела рядом, обхватив себя руками. Её трясло, зубы выбивали мелкую дробь. Она хотела плакать, но слёз не было. Сяо стоял над ними, готовый защитить от любого, кто посмеет подойти, но защитить от горя он не мог.
Дверь ординаторской открылась, и к ним вышел тот самый врач, которого Люмин запомнила по голосу. Он держал в руках тонкую папку. Вид у него был виноватый, но решительный.
— Мистер Итэр? — тихо позвал он.
Итэр даже не моргнул. Он был где-то далеко, в мире, где Ноэлль ещё жива.
— Простите, — вмешался Сяо, делая шаг вперед. — Он сейчас не может говорить. Я его друг. Что нужно? Документы? Мы подпишем позже. Дайте ему прийти в себя.
— Я понимаю, — врач нервно поправил очки. — И мне очень жаль. Но дело не только в документах о смерти. Дело в… воле покойной. Есть временные рамки, которые мы не можем игнорировать.
— О чём вы? — Люмин подняла голову.
— Ноэлль… она была очень предусмотрительной девушкой. Когда узнала о рисках, она оформила нотариальное распоряжение. На случай… неблагоприятного исхода, — врач открыл папку и достал лист бумаги с печатями. — Здесь сказано: «В случае моей смерти я завещаю свои органы для трансплантации. А именно — роговицы глаз. Конкретному реципиенту — моей золовке, Люмин».
Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Люмин замерла: ей показалось, что она ослышалась или сошла с ума.
— Что? — выдохнула она.
— Она хотела, чтобы вы видели, — мягко пояснил врач. — У нас есть максимум 12 часов, чтобы провести забор тканей. Потом будет поздно. Нам нужно ваше согласие на операцию и согласие мужа на изъятие.
Люмин вскочила на ноги. Её качнуло, Сяо подхватил её под локоть, но она вырвалась с неожиданной силой.
— Нет! — закричала она. Голос сорвался на визг. — Нет! Вы с ума сошли?! Вы предлагаете мне… вырезать ей глаза?!
— Это стандартная процедура, — попытался объяснить врач, делая осторожный шаг назад. — Глаза остаются на месте, забирается только тонкий слой роговицы…
— Замолчите! — Люмин закрыла уши руками. — Я не возьму их! Никогда! Это глаза любимой моего брата! Как я буду смотреть на него?! Как я буду жить, зная, что я вижу её глазами?! Это… это… Это предательство!
— Люмин, успокойся, — Сяо попытался обнять её, но она оттолкнула его, ударив кулаками в грудь.
— Не трогай меня! — она пятилась назад по коридору. — Она умерла час назад! А вы… вы уже делите её на запчасти! Убирайтесь! Убирайтесь со своим предложением!
— Мисс, это был её последний подарок вам, — тихо сказал врач. — Её воля.
— Мне не нужен такой подарок! — рыдала Люмин. — Мне нужна она живая! Верните её! Верните мне Ноэлль!
Итэр медленно поднял голову. Впервые за это время его взгляд сфокусировался. Он посмотрел на врача, потом на рыдающую сестру.
— Итэр, не надо… — простонала Люмин, сползая по стене. — Пожалуйста, не надо…
— Я подпишу, — сказал Итэр, протягивая дрожащую руку за ручкой. — Это её воля, и я не могу её нарушить.
Он быстро, не глядя, чиркнул подпись на бумаге.
— А мою волю ты спросил?! — закричала Люмин. — Я отказываюсь! Я не лягу на операционный стол! Я лучше сдохну слепой, чем сделаю это! Вы слышите меня?! НЕТ!
Она развернулась и побежала прочь, не разбирая дороги, натыкаясь плечами на стены, пока не уперлась в тупик у окна. Там она сползла на пол и завыла, уткнувшись лицом в колени.
Сяо бросился за ней, а врач остался стоять с подписанной бумагой.
— Что делать с материалом? — спросил он тихо, глядя на Итэра. — Реципиент отказывается.
— Делайте, что должны. Заберите… материал, сохраните его. Может быть… — он запнулся. — Может быть, она передумает.
— Мы поместим ткани в банк. Они могут храниться до двух недель.
Итэр ничего не ответил. Он уткнулся лицом в свои колени, отгораживаясь от мира, который стал слишком жестоким.
***
Дорога домой прошла как в густом, сером тумане. Сяо вез их к родителям Люмин и Итэра, потому что везти Итэра в пустую квартиру, где всё напоминало о Ноэлль, было бы жестокостью. В машине царила гробовая тишина, нарушаемая лишь шумом дождя и тихим всхлипыванием Люмин. Итэр сидел сзади, глядя в окно пустыми, мертвыми глазами. Когда машина остановилась у дома, Люмин почувствовала, как её снова начинает трясти. Сяо проводил их до двери, но замялся на пороге. Он помнил свой страх, помнил, что ему здесь не рады, и поэтому решил остановиться в дверях. Родители встретили их в прихожей. Свет, горевший тут, был теплым и уютным, пахло выпечкой — мама, видимо, ждала их с хорошими новостями. — Ну наконец-то! — воскликнула она, вытирая руки о фартук. — Ну как там Ноэлль? Чего не позвонил сразу после операции? Мы же тут с ума сходим, тоже переживаем! А малышка как? Кто родился-то? Отец вышел следом, держа в руках газету. — Дай им войти, — проворчал он, но в его глазах тоже читалось нетерпение. Люмин замерла в дверях. Слова застряли в горле комом битого стекла. Итэр прошел мимо матери, даже не взглянув на неё. — Итэр? — мама шагнула к нему, пытаясь поймать его взгляд. — Сынок, что случилось? Почему ты молчишь? Итэр остановился посреди коридора и пугающе медленно повернулся. — Её больше нет, мам, — его голос был ровным, безжизненным. — Кого… нет? — мама побледнела, хватаясь за косяк. — Ребенка? — Ноэлль, — выдохнул он. — Она умерла на столе. Час назад. В прихожей повисла тишина, страшная, звенящая. Мама открыла рот, словно пытаясь вдохнуть, но воздух кончился. Её глаза закатились, и она медленно осела на пол. — Дорогая! — отец бросился к ней, подхватывая на лету. — Воды! Кто-нибудь, воды! Люмин растерялась. Но Сяо больше не думал о том, что его «порвут». Он перешагнул порог дома, и метнулся на кухню. Нашел стакан, налил воды дрожащими руками и, вернувшись, протянул отцу. Отец взял, даже не посмотрев, кто его подал. В этот момент не было сил и смысла на старые мелкие обиды по сравнению со случившемся горем. Люмин стояла, прижавшись спиной к двери, не в силах пошевелиться. Она чувствовала себя такой беспомощной. Храбрилась, что может всë сама, а в итоге даже стакан воды не смогла подать… Когда маму привели в чувства и усадили на диван в гостиной, Итэр молча развернулся и пошел прямо по коридору, в свою старую детскую комнату. Люмин постояла ещë минуту, слушая тихие рыдания матери и успокаивающий шепот отца. Потом она отлепилась от стены и на ощупь пошла к комнате Итэра. Она подошла к двери и поднесла руку, чтобы постучать. За дверью не было криков, всхлипываний, и это пугало больше всего. Рука Люмин медленно опустилась. Что она ему скажет, если у самой внутри словно чёрная дыра? Ноги подкосились, и она медленно сползла по стене на пол, прямо под дверью брата, обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. Слезы, которые она сдерживала в машине, прорвались плотиной. Она рыдала беззвучно, задыхаясь, кусая губы до крови, чтобы не закричать и не напугать всех вокруг ещë больше. Из кухни доносился плач матери, а за дверью молчал брат. А она сидела между ними, слепая, беспомощная и одинокая. Сяо нашел её там через десять минут. Он не стал ничего говорить. Просто сел рядом на пол, притянул её к себе и позволил ей плакать, пока у неё не кончились силы.***
День похорон выдался серым и промозглым, словно сама природа оплакивала их потерю. Небо затянуло свинцовыми тучами, и мелкий, колючий дождь моросил с самого утра, превращая землю в липкую грязь. Кладбище было черным от зонтов. Людей пришло много — Ноэлль любили. Бывшие коллеги по льду, несколько фанатов, которые ждали её возвращения в спорт, друзья, родственники. Все они подходили, говорили какие-то правильные, но пустые слова: «Крепитесь», «Она была ангелом», «Время лечит», «Мне очень жаль». Люмин стояла у края могилы, опираясь на руку Сяо. Она слушала, как капли дождя стучат по тугой ткани зонта, который держал над ней Сяо. Всë остальное было незначительным шумом. Мона стояла рядом, пряча заплаканное лицо в воротник плаща. Она держала под руку Скарамуччу, который выглядел мрачнее тучи, но был здесь ради неё. Итэр стоял у самого гроба. Он был без зонта, дождь мочил его волосы, стекал по лицу. На его лице с того дня не было не слезинки, а только страшное, застывшее безразличие. Он смотрел на полированное дерево крышки так, словно пытался прожечь его взглядом. Когда гроб начали опускать, мать Люмин и Итэра вскрикнула и уткнулась лицом в плечо отца. Звук осыпающейся земли ударил по нервам. Итэр бросил горсть земли первым, но сделал это резко и механически. Он словно умер вместе с Ноэлль и не воспринимал то, что происходит в реальности. Когда церемония закончилась и люди потянулись к выходу, семья осталась у свежего холмика, укрытого цветами. — Итэр, сынок, — тихо позвал отец. — Поехали. Нам нужно… нужно заехать в больницу к малышке. Врачи звонили утром, спрашивали про имя. Её нужно зарегистрировать. Итэр медленно повернул голову. В его глазах полыхнуло что-то безумное. — Я не поеду, — сказал он четко, и его голос звучал слишком резко в тишине кладбища. — Что? — не поняла мать. — В смысле, почему? Это твоя дочь. Она там одна, в реанимации. — У меня нет дочери, — отрезал Итэр. — У меня была жена. А это… это существо убило её. Если бы не она, Ноэлль была бы жива. Я не хочу её видеть, никогда. Сдайте её в приют, мне плевать. — Ты не в себе, — тихо сказала Люмин. — Итэр, это горе говорит в тебе. Это частичка Ноэлль! — Это её убийца! — заорал он вдруг, и его лицо исказилось. — Не смейте мне говорить про частичку! Ноэлль мертва! А эта… пусть сдохнет! Ненавижу! Ненавижу еë! Ненавижу себя за то, что задумался о ребёнке. Мы могли быть без детей, она бы выступала на льду, но была бы жива. А теперь… Теперь мне ничего не нужно! Он развернулся и быстрым шагом, почти бегом, пошел прочь по аллее, не оглядываясь. — Итэр! — крикнул отец, но Сяо удержал его за плечо. — Не надо, — тихо сказал Сяо. — Оставьте его. Сейчас он никого не услышит. Люмин стояла, чувствуя, как ледяной ужас сковывает сердце. Катастрофа не закончилась. Семья рушилась на глазах: Ноэлль умерла, Итэр сошел с ума от горя и возненавидел собственного ребенка. А крошечная девочка лежала одна в кювезе, никому не нужная. — Боже мой… — прошептала мать. — Что же нам делать? — Мы поедем к ней, — твёрдо сказала Люмин. — Мы поедем в больницу. Кто-то должен быть с ней. Родители были слишком раздавлены состоянием Итэра, чтобы спорить. Они поехали домой, чтобы прийти в себя и принять успокоительное. А Сяо повез Люмин в отделение патологии новорождённых. В отделении было тихо и тепло, здесь пахло молоком и стерильностью. Медсестра, узнав, кто они, провела их в палату интенсивной терапии. — Только халаты наденьте, — шепнула она. — И тихо — детки спят. Сяо помог Люмин надеть одноразовый халат и взял её за руку, подводя к высокому прозрачному боксу. — Она здесь, — тихо сказал он. — Прямо перед тобой. Люмин протянула руку и коснулась теплого пластика кювеза. — Как она выглядит? — спросила она шепотом. — Маленькая, — ответил Сяо. — Очень маленькая. Вся в трубочках. Кожа розовая... У неё… Мне кажется, у неё нос Итэра и губы Ноэлль. Люмин почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Она одна, Сяо, — прошептала Люмин. — Совсем одна. Отец её ненавидит и мамы нет. В этот момент к ним подошёл врач — тот самый, с папкой. Он выглядел уставшим и чуть поджал губы, когда Люмин обернулась на звук шагов. — Вы пришли, — сказал он без предисловий. — Это хорошо. Девочке нужно имя. В документах она до сих пор числится как «Девочка Ноэлль». — Итэр… он не придет, — глухо сказала Люмин. — Пока не придет. — Я понимаю, это реакция горя. Но ребенку нужен опекун. Если отец откажется… будут органы опеки. — Мы не отдадим её! — резко сказала Люмин. — Я… я буду опекуном. Или бабушка с дедушкой. — Мисс Люмин, — с тяжëлым вздохом произнёс врач, внимательно на неë взглянув. — Раз уж вы здесь… Я должен вам сказать. Мы провели забор донорского материала, роговицы. Они сейчас в банке тканей, в консерванте. — Зачем? Я же сказала «нет»! — Люмин дернулась, отнимая руку от кювеза. — Ваш брат подписал согласие, — спокойно ответил врач. — Юридически у нас были все основания. Мы сохранили ткани на всякий случай. Срок хранения — 14 дней. Сегодня первый день. У вас есть две недели, чтобы передумать. — Я не передумаю! — прошипела она, стараясь не кричать, чтобы не разбудить детей. — Прекратите давить на меня! Это жестоко! — Жестоко — это оставить волю умершей неисполненной, — резко парировал врач. — И жестоко — лишать себя шанса увидеть, как растет этот ребенок. Подумайте об этом. Девочке нужна помощь и вашему брату нужна помощь. Слепая тëтя — это прекрасно, но зрячая тëтя сможет сделать гораздо больше. У вас две недели. Он развернулся и ушел, оставив их у кювеза. Люмин снова положила руку на пластик. Внутри пискнул датчик — девочка пошевелилась. — Я не знаю, что мне делать, малышка, — прошептала Люмин в пустоту. — Я так запуталась.
