Пассажир

Он, прислонив голову к прохладному стеклу, мчался со стремительностью попутного ветра куда-то вдаль. Он, цепляясь взглядом за легковесные капли проливного дождя, разглядывал затянутую лилово-багровыми тучами восходящую луну, будто через перламутровую вуаль. Он двигался вперёд со скоростью света, словно это всё происходило во сне. И дышал полной грудью, наполняя её легкокрылым ветром, обнимавшим всё тело, подобно ласковой приливной волне. Насколько же целостным теперь казался ему этот мир, и он, как недостающий фрагмент настольного пазла, был здесь — одинокий пассажир. Ночь. Остановка. Беспросветная глушь и тишина, изредка прерываемая гулким постукиванием мотора, пробуждающего его от дремотных зыбких грёз. Кожа — белее свежего молока, глаза — краснее самого яркого уличного фонаря. И чёрная шляпа с широкими полями, прикрывавшая паутинно-тонкие меловые волосы, — это спасение от беспощадных лучей солнца, спасение от пылающего в его сердце живого огня. Он — одинокий пассажир, движущийся в ночи через тысячи и тысячи удушливых гроз. Он — одинокий пассажир, он — альбинос. И кто-то когда-то — он уже не помнит, кто и когда — поведал ему, что одиночество — это высшая ступень жизненного цикла, что одинокими мы рождаемся, одинокими — уходим. И память его уже совсем не та, и восприятие мира глушит беспросветная тягучая темнота. Но частичка воспоминаний о минувших днях, словно птица в небе, кружит и вертится, неуловимо парит, летит, как парочка брошенных вдаль пушистых снежков. Память рябит стробоскопическими вспышками, выхватывая из мрака забвения случайные кадры, чуть смазанные по краям, словно снимки, сделанные в движении. Он помнит обжигающие прикосновения её длинных, как у пианистки пальцев, к своей пылающей щеке, но не помнит, кто она и где. Он помнит лукаво-весёлое выражение его глаз, нежный взгляд из-под полуопущенных ресниц, отбрасывающих контрастно-резкие тени на щеки. Помнит его нос с горбинкой и то, как касался этой горбинки пальцами, но кем он является — нет. Он помнит, как первый раз поцеловался, и помнит то, как они оба любовались закатом, уютно соприкасаясь костяшками пальцев. Он помнит фотографию, запечатлевшую взвод, где служил его дед. Он носил её в грудном кармане на протяжении долгих лет. Края снимка обтрепались, чёрно-белые лица окончательно выцвели и стали практически неотличимыми. Но зачем хранить нечто настолько бесполезное — не знает. Его воспоминания, его прошлое, медленно куда-то ускользают, словно тают в наползающем серебристо-белом тумане. Он не испытывает волнения по этому поводу. Происходящее кажется успокаивающе-правильным. И снова остановка, рельсы неприятно взвизгивают под тяжестью замедляющегося поезда. В пустынном вагоне загорается тусклый свет. Открываются двери, заходят двое, будто близкие и в то же время как неродные. Они садятся поодаль друг от друга, садятся и смотрят, глядят так же, как и он, куда-то в безликую даль. За тонкой преградой стекла дрожит в предвкушении грозы ночь. Первая молния рассекает небо, окрашивая края туч люминесцентным сиянием. Он вспоминает, что в детстве боялся раскатистого шума грома и прятался, заслышав его, под одеялом в жаркой душной тьме. Его случайные попутчики замирают, на их лицах — тревожно-тоскливое выражение. Но поезд вновь начинает движение. И чем сильнее он разгоняется, тем быстрее сходят печальные маски с лиц незнакомцев, сменяясь умиротворением и безразличием. Надеждой на то, что там, куда они едут, их ждёт что-то прекрасное, подобное персиково-розовому блеску нового дня после долгой ночи, раздираемой грозой. Самый тёмный и тяжелый час всегда предшествует рассвету – говорят. Время застывает так властно и неподвижно, как бабочка, заключённая в медово-желтой капле янтаря. Стрелки наручных часов минуту спустя вздрагивают, словно намереваясь сделать оборот назад, но поезд пыхтит, поезд несётся, и в первом вагоне царит дремотная мгла. Редкие отблески света неуверенно касаются стен и его лица, бегло, будто украдкой. Он помнит подобную торопливую жадность прикосновений, как сам расточал их. Жизнь человека заполнена другими людьми, иллюминована их красками, составлена, как витраж, из совместных радостей и печалей, которые он вынужден был отбросить в небытие. Отторгнуть все былые привязанности, как младенец после рождения отделяется от пуповины, связывающей его с матерью. Ограниченное существование без радости дружбы и любви равносильно заключению в скорлупе. Мир за её пределами — полон света и звуков, но внутри — сумрачно, тягостно. Скорлупа достаточно хрупка, чтобы разрушить её. Так как не существует клетки страшнее той, которую сам не желаешь покинуть. Он знает, каково это быть иным. Он — словно вырезан из мрамора, что белее слоновой кости. Он — светлее жемчужины в океане, он настолько же горький, как белый шоколад. На нём ведь шляпа чернее самой тёмной ночи, на нём мундир, благородно оставленный отцом, голос которого выветрился из памяти под размеренный перестук колёс. Куда же ты направляешься, я спрашиваю, путник, куда же ты едешь, одинокий пассажир? Он здесь уже давно, но не помнит сколько. Каждый сам осознаёт, где и когда должен выйти. Это ощущение пролегает за гранью рационального, не подчиняется никаким доводам разума, и безусловно, как аксиома, просто и естественно, словно дыхание. Никто не задумывается о том, как именно происходит вдох, никто не фиксирует количество выдохов. Он не следит за движением, не пытается определить ни пройденное, ни ещё предстоящее расстояние. Предпоследняя остановка. Дверь открывается. Один из попутчиков — будто тень, вырезанная из черной бумаги, — поднимается и движется к выходу. Не оборачиваясь, не прощаясь. Свободный для нового и неизведанного. Двери закрываются, но в последний момент в вагон заскакивает девочка лет семи-восьми. На ней жёлтое платьице с кружевами на подоле, воздушное, как зефирка, на голове — красный велосипедный шлем с отчётливой вмятиной. Девочка приветливо улыбается. Её лицо перекошено, но сияет, словно светлячок в кромешной тьме. Она ловко забирается на свободное сидение и продвигается ближе к окну, с неиссякаемым детским любопытством пытаясь рассмотреть что-то по ту сторону стекла. Ноги её свисают, не касаясь пола, и она весело болтает ими в воздухе. Теперь она такая же, как он, теперь она — путник в пассажирском поезде. И когда он смотрит на этого ребёнка, то лишь одна мысль посещает его: постоянству не бывать. Всё изменчиво, как её изуродованное личико, как окровавленный велосипедный звонок, который она сжимает в кулачке. Пришла пора. Альбинос, чья яркость сравнима с сиянием полярной звезды, а глаза искрятся алым, неспешно встаёт и, двигаясь сквозь проход, расположенный меж пустых сидений, идёт прямиком к тяжёлой железной двери. Он молод, но не помнит, сколько ему лет и является ли это сколько-нибудь важным. Как и собственное имя, он не ведает, оно затянуто непрозрачным льдом. Глубины его памяти — бездонная масса тёмной воды. Он двигается вперёд плавно, скользя босыми ступнями по холодному металлическому полу. В нем нет больше сомнений, в нём нет больше страха, он парит в потоке чарующих сновидений. И вот дверь открыта, кругом лес и слышны звуки его остановки — морской пенистый прибой. Ступня свисает с порога, он щурится и видит ослепляющий всепоглощающий свет. В тот час, в тот миг, в ту долю секунды, время восстановилось, стрелки наручных часов пошли вновь, и где-то в тишине впервые раздался младенческий крик девочки, кожа которой — чернее перьев ворона, в одиночестве парящего в ониксовом небе.