вспомни меня 2: по другую сторону

Страшный свист разрезал воздух, и совсем рядом раздался взрыв, потом еще один, и еще… « Снова бомбардировка», — отрешенно проносится короткая мысль, а взгляд сам собой падает на заколоченное окно. Сквозь узкую щель между полусгнивших досок удается заметить столб дыма, поднимающийся из-за соседнего дома, и мелкий мокрый снег, оседающий на дороге и затрудняющий обзор. Человек поднимается, подходит к карте, которая полностью исчеркана разноцветными стрелками и линиями, он начинает водить пальцем между ними, проговаривая: «Брест. Киев. Минск. Смоленск… Ленинград… Москва…», и Миша с ужасом узнает карту родной страны, а также нескольких прилежащих, только название уж больно знакомое: «СССР». Между тем, человек возвращается к столу, нависая над разлетевшимися листами, что-то бормочет, про потери, бои и оборону, но Миша уже не вслушивается. «Что за чертовщина?» — удивляется он про себя, бегло оглядывая комнату. Помещение подозрительно походит на его собственный кабинет в Кремле, только свет приглушен, стекла местами выбиты да обои оборваны. В углу комнаты он замечает пыльное, треснувшее зеркало, и сломя голову бросается туда. . Из темноты стекла на него смотрит незнакомый мужчина в военной форме, из-под фуражки выбиваются короткие пшеничные волосы, кажущиеся Мише слишком знакомыми. Человек в отражении смотрит устало, под глазами залегли глубокие тени, кожа бледная, даже сероватая, но больше всего Московского поражают глаза: они абсолютно алые, как звезды на погонах и над козырьком головного убора. Москва заторможено протягивает руку, натыкаясь пальцами на прохладную поверхность. « Это… я?» — дергается он от внезапной догадки. Нет, это невозможно. Неожиданно тишину разрезает новый взрыв, зеркало осколками осыпается к ногам Михаила… Москва резко садится на кровати, тяжело дыша. В голове все еще мелькают обрывки сна, вызывая нервную дрожь. Миша щурится, находя в полутьме комнаты часы, и с удивлением видит «02:45». Он поднимается и выходит в коридор, на ощупь добираясь до кухни и нащупывая выключатель. Яркий свет режет глаза, но Московский, не обращая на это внимания, начинает рыться в многочисленных ящиках, пытаясь отыскать успокоительное. Руки трясутся, пока он наливает воду в стакан и открывает упаковку. « Что это было?» — шепчет он, уставившись пустым взглядом в противоположную стену. Кошмары, подобные этому, снятся ему почти каждый день. Каждую ночь он видит эту комнату с картой и заколоченные окна. « Что все это значит?» — повторяет он снова и снова, но ответ раз за разом ускользает от затуманенного усталостью разума. Миша из кожи вон лезет, разбираясь многочисленными делами, с тех пор как проснулся и узнал, что пропустил целый век. По обрывкам разговоров и косым взглядам других городов он понял, что за этот век успел показать себя отнюдь не с лицеприятной стороны, но что именно он сделал, никто сообщать не спешил. Московский, наверное, никогда не забудет потрясение на лицах других городов, знакомых незнакомцев. « Михаил Юрьевич, вы помните, что произошло? — с испугом спрашивает повзрослевший Екатеринбург, который и узнается Мишей с трудом, настолько тот изменился. Какое сегодня число?» « Первое ноября тысяча девятьсот семнадцатого года», — невозмутимо отвечает Москва, ответом ему служит молчание и удивленные взгляды. Среди звенящей тишины отчетливо слышится задушенный шепот: «Не может быть…». Голос кажется смутно знакомым, и, как позже выяснит Московский, принадлежит его бывшему ученику, Санкт-Петербургу. Этот город, по мнению Миши, изменился сильнее всех остальных городов вместе взятых. И когда он успел из мальчишки превратиться в красивого и статного юношу? Миша обрывает в себе порыв растрепать рукой темные кудри при встрече и напускает на лицо привычное презрительное выражение, которым всегда награждал юную столицу, и пусть Питер больше не стоит во главе империи, для Миши он навсегда останется лишь досадной помехой на пути… С того времени прошло уже несколько месяцев, за которые Московский успевает ознакомиться с событиями забытого им века, узнает он и о войне, и о блокаде Ленинграда, даже сочувствует незнакомому городу. А потом он начинает видеть эти проклятые кошмары. « Мне снится война? Но почему?» — размышляет он иногда, сидя ночью в пустой квартире. Воспоминания возвращаются к нему постепенно: просто в один день он просыпается и понимает, что помнит день революции. Потом вспоминает и новую власть, и возвращение ему статуса столицы, и собственную одержимость громкими идеями нового времени. Вспоминает он и свои алые глаза, что так часто он видел в кошмарах, но все воспоминания кажутся обрывочными, неполными, как будто чего-то не хватает, чего-то очень важного… Первый же выходной Московский решает посветить уборке в своей квартире, которая больше похожа на музей. Книги, посвященные советской идеологии, он откладывает в отдельную стопку, чтобы почитать позже. Интересно, что такого нашел в них прошлый он? Документы вскоре отправляются вслед за книгами. Посуда, пыльная мебель и даже шкаф с одеждой не вызывают особого интереса, задерживая лишь ненадолго, однако настоящее удивление он испытывает чуть позже, осматривая фотографии, стоящие на комоде: вот он сам в военной форме с короткой стрижкой, а в углу стоит дата: «25.06.1941», самое начало войны. А на другом снимке он запечатлен в поле с серпом в руках, фотография выглядит еще более потертой и, верно, была задолго до первого снимка. А на последней карточке, рука непроизвольно тянется взять и поднести поближе, а на ней… Миша видит Петербург, тот счастливо улыбается и обнимает такого же радостного Московского, а сзади выведено ровным, слишком знакомым почерком: «Ты сделал этот день идеальным! Спасибо». « Что? Такое правда было?» — замирает Москва роняя фоторамку на пол. Он не верит, не может поверить. В ту ночь первый из множества недостающих фрагментов встает на свои места: он вспоминает, как жался к нему Саша после убийства императора, ища поддержки, как он сам обнимал Питер, успокаивал, шепча ничего не значащие тогда слова… Миша уверен, что это намного страшнее кошмаров. Воспоминания причиняют боль, которую ничем не получается заглушить. Миша злится на свое бессилие и снова срывается на подвернувшемся не вовремя Саше. А Романов, или как его теперь зовут, смотрит на него с обидой в глазах, но гордо поднимает голову и молча уходит. Но его глаза… Сколько боли видел в них Миша! А спустя еще две недели Москва находит на антресоли пыльную коробку, на боку которой значится: «Саша». В ней обнаруживается несколько книг и скрученных листов, старый клетчатый шарф да толстый фотоальбом. Листы оказываются искусно выполненными рисунками, на одном из них Миша даже узнает свой портрет. В голове тут же всплывает воспоминание: — Миш? — хитро спрашивает Саша, подходя ближе к Московскому, сидящему в кресле. — Да, Шур, ты что-то хотел? — безразлично бросает Миша, не отрываясь от бумаг. — Можно тебя нарисовать? — Да пожалуйста, — Миша даже не поворачивает головы. — Только не мешай. — Как скажешь, — поникает Саша, но все же достает бумагу и карандаши. Он понимает, что у столицы много дел, но равнодушие любимого ранит больно. Московский из настоящего замечает слезы в уголках серых глаз и понимает, как плохо тогда было Питеру. Почему он из прошлого говорил с ним так? Москва уже понял из воспоминаний, что Саша был к нему неравнодушен. А что же он? Альбом же наполнен их общими фотографиями: походы в театр, просто прогулки, совместные праздники… И все фотографии датируются довоенным временем. Сознание заполняют новые образы, сходя с черно-белых изображений… Саша Романов. Шура Невский. Ленинград… Все встает на свои места. Миша вспоминает редкие письма, написанные знакомым витиеватым почерком; последний телефонный звонок, прежде чем оборвалась связь; донесение о блокаде города… Помнит, как вошел в разрушенный город спустя почти три года, как увидел худую, измученную фигурку Саши на заснеженной улице, как прижимал его к себе, чувствуя, как тот дрожит… А еще помнит, как перехватило дыхание, когда Питер вдруг обмяк в его объятиях, как нес его на руках и молился, чтоб не оказалось поздно. Вторые сутки Саша не приходил в себя, а Москва не отходил от его постели, сжимая тонкое запястье в своей руке. Но вот длинные ресницы затрепетали, и Невский приоткрыл глаза, останавливая мутный взгляд на темной фигуре. Миша не может удержать вздоха облегчения: — Сашенька, Саша, наконец-то ты очнулся, — в красных глазах стоят слезы. — Саша, боялся, что потеряю тебя… — Миш, это ты? — Саша не подает вида, что удивлен: Миша не называл его Сашей со времен революции, предпочитая обращаться только теплым, ласковым «Шура». — Да, родной, я… Я так скучал, — Москва бережно проводит рукой по спутанным каштановым волосам, — Боялся, больше тебя не увижу… — Я люблю тебя, — шепчет Шура и тянется ослабевшей рукой к щеке Москвы. Он часто произносил эту бесценную фразу вслух, но никогда не получал ответа. Миша не любил пустых слов, но ценил поступки… — И я тебя, — мягко отвечает Москва, вновь удивляя, и сам подставляется под тонкие пальцы, которые невесомо касаются его кожи. Взгляд серых глаз встречается с алыми, в этот миг они одни в мире… « Мне нужно с ним поговорить», — твердо решает Миша, в который раз листая старый альбом. Теперь он уверен, что Саша для него стал самым важным на всем белом свете, любимым. Но как исправить то, что уже произошло? Питер прибывает в столицу на очередную встречу, и Миша уверен, что поговорит с ним после общего собрания, но Романов первым покидает зал, кинув напоследок на Московского отчаянный взгляд. Москва порывается пойти следом, но его отвлекает Екатеринбург каким-то маловажным вопросом, вроде о дорогах в регионе, Москва отмахивается и направляется к массивным дверям. Он будто летит по коридорам, надеясь догнать Питер и поговорить, но успевает увидеть лишь отъезжающую от здания машину, выделенную Саше. Никогда еще он не ждал конца рабочего дня с таким нетерпением, и едва часы бьют семь, он спешит к гостинице, в которой остановился Романов. Но его там не обнаруживается, Миша ждет его почти полтора часа, пока персонал не советует прийти в другое время… Миша бредет по улицам родного города, не особо обращая внимание на дорогу, ведь заблудиться в собственной вотчине он сможет едва ли. Начинает накрапывать дождь, через несколько минут превращаясь в ливень, и Миша оглядывается в поисках укрытия. Он останавливается на перекрестке и на другой стороне на секунду замечает Сашин силуэт. « Но что бы он делал здесь один под дождем? Видимо, показалось», — хмуро заключает Миша и скрывается в ближайшей кофейне, стряхивая тяжелые дождевые капли с волос… А на следующее утро он узнает, что Саша вернулся в Санкт-Петербург. С трудом удерживая себя от желания помчаться следом, Москва вынужден вернуться к работе. Две недели он разрывается между деловыми встречами, документами, визитами, а воспоминания продолжают накатывать волнами, возвращая даже самые мелкие детали, и во всех них главное — Саша. Его Саша. Но наконец-то в кармане у Миши заветный билет до Петербурга, а в руках наспех собранная дорожная сумка. Дорогу до Сашиного дома он помнит смутно, однако добирается на удивление быстро. Москва взбегает по ступенькам и замирает нерешительно перед закрытой дверью, глубоко вдыхает, чтобы успокоиться, и стучит. Секунда, две… Ничего не происходит, и Миша уже собирается отвернуться, когда дверь все-таки немного приоткрывается. Из-за нее показывается растерянный Саша, и Московский поднимает на него взгляд, решительно произнося: — Можно войти? Нам нужно поговорить…