Клетки

             На его верёвке — семья.       На её — Макс.       Дрожащие руки с трудом завязывают тугой узел на затылке, стягивая попавшие в петли нити волос, обрывая их, пуская крохотные разряды боли, которая сосредотачивается в изувеченной глазнице, накапливаясь и приумножаясь с каждым ударом сердца — её бесконечно много, с ней не справляется даже адреналиновый всплеск и травматический шок, она клубится в наступившей темноте, отливает алым, тянется вниз по следам от когтей.       Лора вжимается лбом в мутное зеркало, смыкает пальцы поверх ободка окровавленной раковины, и застывает, считая секунды, когда жалкие остатки обезболивающего на дне аптечки наконец-то подействуют, заглушая грохот в голове и ядовитое жжение кожи — это может быть её единственный шанс выяснить хотя бы часть, подготовиться и перестать томиться в отчаянном ожидании чего-то неизбежно приближающегося.       За стеной слышится утробное рычание: страшное, голодное, звериное — и Лора пытается убедить себя, что улыбающийся мальчик с чистыми глазами и звонким смехом не имеет никакого отношения к волчьим когтям на её лице; что под уродливой маской чудовища не прячется давно знакомый, родной уже, образ.       И что её вины в происходящем нет.       — Мы не поедем в мотель, — сказала она ему       и все разрушила.       Лору рвёт злостью к шерифу — разрушающей и, теперь уже, иррациональной, пока она блуждает по темным разбитым архивам, заглядывает в комнату для допросов, в его же кабинет, останавливается у душевых — (здесь все залито металлическим привкусом, затянуто алым коконом её крови) — и цепляется за каждую мелочь, до которой дотягивается: календари с отметками на полнолуние, мятые комья исписанных размашистым почерком листов, обуглившийся значок — и крепко сжимает в руке найденный шприц, мелко вздрагивая, когда представляет, как острая игла входит в человеческую шею.       Лора остаётся в пыльных помещениях до последнего, потому что сквозь решетки камеры на неё бросается устрашающий монстр, не имеющий сейчас ничего общего с Максом: готовый разорвать любого, яростный и опасный, морда которого будет сниться ей ещё несколько недель — пока Лора не увидит что-то более страшное.       Потому что виновата в этом она сама: решила не слушать шерифа на дороге, взломала неспроста запертую дверь в подвал, не успела помочь, и безрассудно подошла к клетке со зверем.       И потому что на верёвке в колодце и без неё не хватает места.       Лора уговаривает себя продолжать поиски, медленно дыша, щурясь уцелевшим глазом, стараясь не обращать внимание на ноющие пульсации в голове и желание вернуться в безопасность, прочь от запертых дверей, от чужих историй — обратно, к горячему обеду и мрачным взглядам шерифа.       Лора сжимает зубы, заглядывая во все двери, открывая ящики по второму кругу — только бы отвыкшие от движения мышцы не сковало судорогой, только бы выносливости хватило продвинуться достаточно далеко — это её единственный шанс, другого не будет.       Трэвис — (Лора знает его имя, дату его рождения, что он вскидывает брови от удивления, и цокает языком на её неуместные вопросы, и ещё кучу ненужных мелочей) — не позволит выйти снова, не оставит ещё раз её без присмотра, не даст себя обмануть.       Усталость начинает подступать морскими волнами, сковывая по рукам и ногам вместе с усиливающейся болью — так быстро, слишком быстро, Лора была уверена, что горсти таблеток хватит хотя бы до утра — и, в попытке хоть как-то себя занять, она про себя разбирает всё, что удалось узнать, разбавляя скудные крупицы информации едкими комментариями в сторону шерифа — почему-то это успокаивает.       Лора останавливается у входа в клетку, топчется на месте, прислушиваясь к волчьему вою за стеной.       Это всё — ради Макса.       Это всё — ради будущего.       Это всё — даже ради…       На последней мысли она теряется, сбивается и клянётся себе больше к ней не возвращаться, потому что желание жертвовать собой ради покоя какого-то уставшего мудака — не может быть правдой.       Как и то, что он скользит платком по её щеке, бросает взгляд тёмный и мрачный, тянет за предплечье к себе и глухо роняет на выдохе:       — Я хочу вам помочь.       У Лоры тогда на мгновение горечью наполнился в горле ком, и глупо выплеснулся наружу язвительно-испуганными словами, растягивая пропасть, выстраиваясь стеной.       Могло бы быть иначе: с горячим кофе, лесной свежестью, общими теориями и охотой, тяжестью чужой ладони на спине, с мытьём посуды и облаками пыли на шкафах, её звонким смехом и его снисходительной улыбкой, без жертв и недоверия — если бы карты упали удачно.       Лора пытается привыкнуть: прячет шприц за кирпичную нишу, устраивается на жёсткой койке, перестаёт замечать утробное рычание монстра в двух шагах от себя, ждёт рассвет — и ночь светлеет, от тьмы снаружи отслаиваются узкие полоски, и Лора точно знает, что в соседней камере сейчас Макс, уже в людском облике, ничего не понимающий, испуганный происходящим — расскажет ли ему что-нибудь Трэвис? или молча поставит поднос и уйдет к себе, жестокий и угрюмый?       У Лоры есть почти месяц — долгий, одинокий, страшный, наполненный виной, стыдом и утерянной надеждой попасть домой: к стопкам потрёпанных учебников, ванильному шампуню и громкой музыке, к хрустящим вафлям, пустым автобусам и плюшевой игрушке, к пикникам с семьёй, мясу на гриле, газировке и сериалами по вечерам.       В искалеченном глазу просыпается боль, повязка намокает, темнеет от слёз и крови, потная одежда омерзительно липнет к спине — прошло только несколько часов, несколько жалких часов, в которых слишком быстро растворилось всё её самообладание.       Высокий потолок кажется дальше, чем обычно — Лора смотрит на него половинчатым зрением, через тонкие линии ресниц, что ловят солёными каплями лунный отблеск — и может именно поэтому все потрёпанное здание — (тюрьма, самая настоящая, чей образ будет стоять перед глазами, даже если когда-нибудь всё это закончится) — кажется чем-то другим.       В коридоре темно — металлические решетки плотными росчерками заслоняют обзор, и Лора даже на миг пугается: вдруг, случилось что этой ночью, и в глубине леса сейчас лежит окровавленное тело, судорожно цепляясь пальцами за разорванное горло, так и не успев вынуть пистолет из кобуры — тот самый, на который она так пристально глядела, оценивая свои жалкие шансы.       Вдруг они тут совсем одни, и Макс заперт в зверином облике навечно — это волнует её больше всего, это, конечно же, единственное, что её волнует, ведь так глупо бояться за собственного похитителя — Лора об этом читала, она точно знает о Стокгольмском синдроме, мазохизме, и остальном психологическом бреде, но это однозначно, безоговорочно не может быть что-либо из этого.       Потому что мысли её заняты только парнем в клетке.       Потому что шериф не вызывает сочувствие и сострадание.       Потому что он на самом деле не похититель — а всё это время лишь пытался им помочь.       Лора выжидает, не рвётся к выходу из собственной норы, хотя там Макс — там ключ к будущему, к успешному окончанию колледжа, когда можно будет сорвать с головы шапочку и бросить её к сотне других.       Тут же призрак безопасности: крепкое мужское плечо, взгляд тёмных глаз, жёсткая хватка, желание спасти, но об этом думать не стоит.       Трэвис оставляет ей путь к отступлению, запасной план, самую глубокую из всех нор, запечатанную прутьями клетки — не выйти.       И никому никогда не войти.       И Лора шагает в распахнутые клыки капкана, захлопнув ловушку.       Она сразу разрушила все свои шансы на победу — слишком самоуверенная, самостоятельная, глупая, не дождалась нужного момента, не позволила помочь себе, не узнала всё, что нужно узнать — о проблемах, что появилась задолго до её собственных; о правде, в которую невозможно поверить; о человеке, чьи глаза так пугают тоской и усталостью.       Лора застывает у входа — несколько шагов, и она наконец-то увидит Макса: родного, живого, здорового, растерянного и такого счастливого от того, что она здесь — без хороших известий, без плана, без надежды, снова зашла в логово зверя, позволяя себя пленить.       Он ждёт Лору по ту сторону клетки — чудовищем по её вине, узником страха перед его новым обликом, жертвой её упрямства и желания доказать правоту.       — Мы не поедем в мотель, — отрезала она тогда       ломая им жизни.       И сейчас Лора отступает, услышав в темноте его тихие человеческие шаги — Макс цел, готов встретить спасение, получить свой долг обратно, вернуться домой, подать документы в другой колледж, извиниться за глаз, обнять её снова — знакомую девочку со светлой улыбкой.       Только вот её руки всё ещё пусты, а на лице кровь не чужая.       Лора знает, что не сможет подойти к нему, пока не исправит ошибку — это будет их проклятием.       И прижаться доверчиво не сможет — вывернутая когтями глазница пульсирует болью.       И быть солнечной девочкой не получится — в груди плотными змеиными кольцами ворочается тревога, страх и непривычная жестокость.       Её камера открыта — случайность? непреднамеренность? ошибка? — Лора хочет верить, что всё это не просто так, не только идиотская иллюзия, за которую она цепляется отчаянно, в надежде, что теперь все иначе — и она выходит снова, уже не таясь, не оборачиваясь на каждую тень, не пытаясь успеть до начала конца.       Комната для допросов такая же, как и в первый раз, испещрённая короткими рассветным лучами, светится мягко и спокойно — Лора садится во главе стола, хотя место жертвы пустует, ждёт её, зовёт к себе насмешливо — решила стать охотником без клыков и когтей? похвально, но бесполезно… может, передумаешь?       Деревянная столешница приятно гладкая, прохладная, и Лора с тяжёлым вздохом укладывает на неё свои ладони: грязные, покрытые ссадинами и царапинами, слабые и тонкие, с полоской крови под ногтем мизинца — она повторяет простое движение, стучит пальцами медленный ритм, и если у шерифа это получалось внушительно и жутко, то у неё похоже лишь на жалкие попытки вернуть себе уверенность.       — Ты могла уже быть на полпути к дому.       Лора разлепляет склеенные от пота и слёз ресницы, находит расфокусированным взглядом единственного глаза знакомый до зубной боли силуэт — Трэвис стоит в дверном проёме, поигрывает ключами, смотрит внимательно и жёстко, когда Лора тихо выплёвывает заученное:       — Я не брошу Макса.       Уже бросила.       В соседней камере, в облике зверя, в одиночестве.       Трэвис хмурится, в один шаг оказывается у стола, и Лора сглатывает, дёргаясь в сторону — ещё одно поражение.       Его собственное лицо залито кровью — Лора не знает, почему надеется, что чужой, но все слова застревают в горле — они друг другу никто, нет необходимости в беспокойстве, загадки останутся нерешёнными, спрашивать о произошедшем бесполезно, стоит выбросить всё это из головы: сочувствие, жалость, сострадание…       — Что с глазом?       Она замирает, загнанная вопросом в тупик, и наблюдает за тем, как его утомлённый взгляд останавливается на её щеке, покрытый извилистой уродливой змеёй раны, тянущейся в самую глубь тугой повязки.       — Слишком долго смотрела на волка, — зло усмехается в ответ.       Сама виновата — ещё одна её ошибка.       Их накапливается бесконечное множество.       И в одиночку исправить подобное невозможно.       Поэтому Лора не отстраняется, когда шероховатые пальцы скользят по её коже — совсем как тогда, с платком, на дороге, где мрачный коп был всего лишь незнакомцем без имени и привычек, без четкого образа на внутренней стороне века, без опасных ноток в хриплом голосе, без общих демонов.       Трэвис обрабатывает рану умело, стирает ровным прямоугольником марли засохшую кровь, размягчает загрубевшую повязку, прежде чем открыть изуродованный глаз — Лора закрывает здоровый, чтобы не разглядеть в отражении чёрных провалов напротив жалость.       Шериф понимает, цокает языком с непонятной эмоцией и ничего не говорит — только крепко стискивает линию девичьей челюсти, заливая в глазницу антисептик, и сжимает пальцы сильнее, до синяков, не давая боли определиться в одном участке, дойти до края, опрокинуться и разлиться тонким криком.       Самый длинный порез тянется почти до подбородка — его шарик ваты касается неожиданно осторожно, и Лора свободно поддаётся вперёд, с трудом сдерживая на губах вздох облегчения — раны приятно немеют, заглушая боль, вытягивая призрак начинающегося воспаления — и, сражаясь с желанием почесать разорванные края кожи, она всё-таки спрашивает:       — Я ведь не заражена, да?       — Когти не опасны.       И Лора видит их белые следы на его шее, там, где жёсткая линия ткани прячет все остальное — вопрос о том, почему Трэвис так уверен в своих словах, и приходилось ли ему штопать подобное раньше — отпадает сам по себе.       — Я не вернусь в клетку, — говорит она даже-почти-твёрдо дрожащими губами, выражает серьёзность намерений, когда шериф ставит напротив неё, — пожалуй, лишь по привычке, бездумно, — жестяную кружку с кофе — Лора опускает руки на колени и нетерпеливо ждёт его ответа, хотя во всей её смешной выдержке не наскребается больше даже тени сопротивления.       Трэвис смотрит устало, долго, и Лора чувствует, как на её шее затягивается веревка — та самая, чей конец болтается в колодце.       — Пей, — бросает он.       И выходит.       Оставляя двери открытыми.       В следующий раз они пересекаются ночью, когда Лора твердо стучится в его кабинет, и улыбается неловко, пряча тревогу — шериф кажется сотканным из мрака, в, — и без того тёмных, а теперь и вовсе не отражающих даже отблеск лампы над головой, — глазах тоскливо зарывается в глубокую нору измученный зверь.       Лора притягивает к себе оставшийся свет, осторожно ступает на лёд — тонкий, скользкий, слишком ломкий, впивается голыми пальцами в высокую стену, и падает в глубокую бездну, когда просит его — без обмана, честно, в лоб, — рассказать правду.       Лора клянётся, что слышит низкий отголосок смеха, когда жёсткая мужская ладонь настигает её в одно мгновение, цепко хватает за предплечье, вжимает в холодную стену, и в уши расплавленным металлом вливается ядовитое:       — Если ещё раз найдешь в себе наглости бродить по участку — я поверну ключ.       Он действительно торчит в замке, отделяя свободу от плена.       Трэвис отпускает её так же стремительно, отстраняется тяжёлой волной, смывает всё на пути, а Лора делает шаг назад, и широко распахнутый глаз её отливает в свете лампы почти звериной яркостью — она снова на твёрдой почве, стоит ровно и спокойно, не приближаясь к острым краям распахнутой пропасти, не ступает на хлипкую наледь.       И сжимает в руке первый кирпич.       Лора выходит снова, следующим же вечером, хотя сердце бьётся где-то совсем под кожей, испуганное, беззащитное, в сантиметре от ворота пыльной футболки — прутья клетки сжимаются вокруг неё, норы засыпает землёй, но это единственное, что ей остаётся.       Следующие полнолуние всё ближе, она напоминает себе: думай о Максе, о доме, о колледже.       Не о мрачном мужчине, что смотрит на неё сверху вниз — Лора сидит на ступеньках, бросает что-то неловкое вместо приветствия, а сама замирает, прислушивается, готовится бежать — если вдруг вчерашнее обещание не было только вспышкой эмоций, если она не потревожила то, что не следовало, если вдруг перед ней на самом деле враг.       Трэвис кладет ладонь на пояс с недвусмысленно висящей кобурой, тяжело выдыхает и проходит мимо.       Тогда все и начинается.

— Пойдет по следу, опасаясь лишь воды.

      Лора приходит ночью всё чаще, когда Макс уже спит — и старается не думать, как это выглядит, её пляска меж двух огней на их собственных костях — и снова не решается постучать, вдыхает тяжёлый от крови воздух, и проскальзывает внутрь, неловко придержав скрипнувшую дверь пальцами у деревянного косяка.       Он рассказывает немного, больше молчит, не обращает внимание на её изломанную тень напротив — тогда Лора роняет обвинения ему в лицо, роняет мольбы на деревянную столешницу, роняет горячие слезы на свои ладони, вскидывает подбородок упрямо, упирается, сопротивляется тишине, храбро заглядывает в тёмные глаза — ей кажется, что безумие стоит за её спиной и кладёт шершавую ладонь поверх холодной кожи.

— Серебром свой дух спасёшь.

      Днём она честно закрывает клетку за собой, крепко тянет металл на себя, не допускает даже щели, что могла бы все разрушить, создаёт подобие контроля и нормальности, обсуждает с Максом мелочи, принимает извинения — и не говорит о собственной свободе, вседозволенности, глядя на ключ, что не поворачивался уже давно.       Трэвис проходит мимо неё, оставляет поднос, уже не морщится на очередное оскорбление, всё так же зорко осматривает камеру — серьезный, жёсткий, безмолвный.       А ночью Лора снова и снова спросит себя, почему сидит здесь, в кабинете шерифа, настолько долго, что уходить уже не хочется, и смотрит на него — непривычно умиротворённого, расслабленного настолько, что он позволяет себе показать ей месторасположение камер на карте, и объяснить приемы стрельбы — пистолет, конечно, в его руках, но даже этого достаточно.

— Срази ты зверя, чьё проклятие вобрал.

      Трэвис думает, что весь этот план сшит даже не белыми нитками — колючей проволокой.       Укол, побег, выстрел.       Но позволяет волчьим зубам сомкнуться.       Лора думает, что никогда не узнает всей правды — и оказывается права.       Падение, осколок, кровь.       Но сидит перед ним беззащитная.       И соседние веревки с треском рвутся.