И оголяю нервы непритворно

Иногда Кэйе кажется, что, ведя пером по бумаге, он самолично распарывает на своем теле кожу, словно оголяя нервы. Искренность чувствуется необходимостью с его письма Тарталье, потому что кроме нее тут и редких коротких встреч, когда Альбериху хочется до боли в костях стиснуть предвестника в объятьях и дальше притворяться, что дальше их что-то ждет и не может в момент прервать смерть одного из них, у них ничего и не остается. Это длится годами. Чувства все еще на месте, и с самого начала Кэйа знал, что лучше их оставить при себе. Сжатые до «я скучаю по тебе, Аякс» и «меня так радуют твои письма» признания кажутся ему самому режуще очевидными. И если он вкладывал в свои слова двойной смысл, более глубокий, чего он не хотел говорить прямо, потому что это бы дало ложные надежды, обещания, повязало бы ими и Чайльда, то Альберих не знал, делает ли предвестник так же, отвечая ему. Но пока капитан кавалерии наедине с собой, он вправе думать как ему угодно, и не задавать вопросов никому, кроме себя и собственному желанию верить во что-то так сильно, что это будет самообманом. Сердце Кэйи полнится нежностью, он поглаживает ласково края пергамента и мягко улыбается, читая ответы Чайльда, каждый раз когда допускает до себя ощущение такой же ответной нежности в словах «скоро обязательно увидимся», «я тоже скучаю, звездочка», «береги себя». Он прекрасно знает, что это ни в коем случае не меняет их статус. Все еще не дает никаких обещаний. Но тем не менее греет. Альберих года три назад не подумал бы, что будет способен на такую нежность, такую честность с человеком только получая от него письма, но вот он, по-дурацки и совершенно честно любящий. Да, он понимает, что это слово к нему совершенно применимо. И оттого чувство безнадеги и страха, гонимое неубиваемой надеждой, что все все же может быть хорошо, время от времени пускает свои корни дальше в Альбериха, поселяясь комом в горле, холодом в руках. Капитан знает Чайльда, и знает, какое большое место в его сердце занимает преданность родине, Царице, тем, кого он хочет защитить, и знает, что ему нужна семья. Может ли Кэйа стать этим надежным оплотом? Вопреки всеобщему мнению, до всего произошедшего между ним и Дилюком много лет назад, Альберих прекрасно знает, что такое семья. Он был ее частью, он заботился о брате и брат заботился о нем. Он любил Крепуса, не сомневался ни в чем, называя его отцом, и был счастлив зваться его сыном. Это защита. Это понимание. И только одно не так — твоя семья не сможет так просто взять и разорвать узы с тобой. Но ситуация была сложная. И сколь бы Кэйа тогда не сомневался в том, что говорил, он знает, что в семье и не прячут секреты. Может, поэтому теперь он так отчаянно открывал свое нутро Аяксу, сколь бы мерзко ему время от времени не было от самого себя, сколь бы он ни боялся, что он от него отвернется. Этого не происходило. И это укрепляло, словно соединяло вместе те ломаные кусочки в существе Альбериха, исцелял сам факт принятия. Кэйа знает Чайльда. И знает, что оба они не святы. И с тем, как Аякс принимает секреты Альбериха, его тревоги и откровения, капитан знает точно, что примет в свои объятия с радостью всегда и его, готового разорвать мир в клочья, с руками по самые плечи в крови, усталого, укроет от этого же самого мира, если потребуется. Быть бы только рядом. Этой роскоши у Кэйи нет. Он в Мондштадте, он капитан кавалерии, а Аякс… Где он только не бывает, будучи предвестником Фатуи, и везде шагает по лезвию с такой завидной уверенностью. — Никогда не думала, что ты из тех, кто решаются сделать шаг только когда уже поздно куда-то идти, — усмехается Розария в своей привычной мрачноватой манере. Альберих отрывает взгляд от ровной поверхности вина в своем бокале и поднимает непонимающий взгляд на сестру церкви. — Что ты имеешь ввиду? — уточняет он. — Ты же любишь его, — отвечает Розария. И это не вопрос, чувствуется. Она вполне уверенно и легко заявляет об этом, когда Кэйа хранит это признание глубоко внутри себя, слишком привычно лежащее там, вот этими самыми словами, звучащими в голове Кэйи, крутящимися каждый раз на кончике его пера, когда пишет, на языке, когда он рядом с Тартальей, слишком громкими, сакральными, большими, чтобы пустить их наружу. Они не такие, когда звучат от другого человека, это просто констатация факта. И поэтому Кэйа не видит смысла прятаться от Розарии и пожимает плечами: — Что есть, то есть, — отвечает он с легкой, чуть печальной улыбкой. — Тогда почему не скажешь ему об этом? — она вздымает бровь, говорит негромко, словно бы не особо вовлеченная в тему разговора, но Розария всегда так звучит. Если бы не хотела, просто не стала бы говорить. — О, знаешь, я капитан тут, а он предвестник Фатуи, — Альберих говорит живо, не давая сползти с лица улыбке, чуть прищуриваясь на женщину рядом. — А еще? Тут что-то странное ухает в Кэйе. В его размышлениях наедине с собой он четко обозначил причины, почему до сих пор так трепетно хранил молчание, но тут в его голове сияющая пустота. И только снова подбирается к горлу ком, от которого улыбка на его губах вздрагивает и пропадает. — Боишься, что отвергнет? — не дождавшись ответа, спрашивает сестра церкви, все тем же спокойным взглядом глядя на Кэйю. А тот только фыркает. Нет, вот чего он уже не боится, это отвержения. Он достаточно уверен в Чайльде, чтобы знать, что тот не оставит его, даже если сам таких нежных чувств к Альбериху не питает. — Да нет. Скорее, даже больше предполагаю такой вариант. Я не лучший вариант, просто не лучший, знаешь? — отвечает он, уже сам неуверенный в своих словах, и отпивает вина из бокала. — Не решай за него. Ты не провидец и не живешь в его голове. Почему расклад в твоих планах всегда опирается на худший вариант? — усмехается Розария. — Потому что обычно именно он имеет место быть, милая моя сестра, — смеется Кэйа в ответ, пиная ее игриво в лодыжку. И Розария смеется. А затем серьезнеет и говорит: — Но правда, что ты теряешь? Чахнешь уже сколько, и он разве обзавелся женушкой и детишками? Тут она права. Но Кэйа решает ничего не отвечать, только улыбается ей и переводит разговор к тому, как хорошо вино, которое подруга ему налила. Розария не так бестактна, чтобы пытаться гнуть эту линию дальше. Кэйа великолепный фехтовальщик, ведет свои бои будто танцы, твердо и уверенно. Но тут вдруг поприще, на котором, казалось бы, уж ему точно не будет равных, но рука дрожит, когда его перо зависает над пергаментом, прежде чем вывести бережно столько времени хранимые слова. «Я люблю тебя, Аякс», — пишет он, и вот знакомый ком в горле, а слезы жгут глаз. Альберих не считает себя сентиментальным. Но это вдруг настолько глубоко вынутое из него чувство, столько уже живущее и горящее без подпитки, которые чувства обычно получают в виде взаимности, «Храню в сердце мысль о том, чтобы увидеть тебя. Твой, Кэйа Альберих». Время оглушительно и бесповоротно. Столько воды утекло с тех пор, как капитан признался себе в чувстве, и вот они все еще живы. Действительно, что он теряет? И тем не менее, даже после тех лет, что он провел, защищая эту истину для особого случая, когда наконец слова сказаны, написаны, каждая секунда ожидания ощущается вровень месяцам. Ответ приходит на удивление быстрее обычного. Он и короче. Пальцы Кэйи не трясутся, нет, но его руки просто ледяные, когда он открывает конверт и вынимает письмо. Короткое. «Предвкушаю запах ночных костров. На пути в Монд они особенные. Скоро буду. Хочу услышать это сам, твоим голосом, а не чернилами по бумаге. И знаешь, звездочка, я тоже. Чувствую то же самое». Альбериху большую часть жизни сложно поверить, что что-то может быть действительно хорошо. Далеко не все его надежды оправдывались. Он привык их хоронить, и был готов и эту. Он не был готов к тому, как его может переполнить радость. Не был к тому, что может почувствовать, что его сердце разорвется не от горечи, а от количества тепла в нем.