Печаль и меланхолия

      Итер появился около статуи Семи Архонтов и на секунду прикрыл глаза, вдыхая свежий морской воздух. Где-то на корне языка всё ещё ощущалась озоновая горечь, но он надеялся, что это скоро пройдёт: ему нужно было отдохнуть от молний и грома.       Протяжно вздохнув, он оглянулся: вокруг ни души. Отлично. Как раз то, что нужно. Итер зажмурился, устало встряхивая головой. Перед глазами всё ещё стояло кроваво-красное небо Цуруми, густой алый туман словно до сих пор клубился в лёгких.       Итеру очень-очень хотелось побыть за пределами Иназумы хотя бы немного.       Он оглянулся на статую. Заточённая в ней сила зазывающе колыхнулась, но Итер не отреагировал, не пошёл навстречу. Он дёрнул уголком губ, прикрыв глаза, а потом развернулся и побрёл к обрыву. Почему-то резонировать с другой стихией сейчас казалось кощунственным.       Занятно, трава в Лиюэ была другая: оттенок не такой синий. Виновато ли в этом небо или банально климат – атмосфера кардинально различалась благодаря таким мелочам. Между Мондом и Лиюэ не было такой колоссальной разницы, если не считать ландшафт. Даже трава на вид и на ощупь была одна и та же. В Иназуме же всё было насквозь пропитано озоном, электричеством и дождём.       Иназума… очень печальная страна. Печальная не в том смысле, что была в упадке, или что люди в ней грустные. Нет. Люди в Иназуме прекрасные. Все, начиная от простого жителя деревни и заканчивая Эи. Вот только… Куда ни пойдёшь, всюду встретишь тонко звенящую печаль, преследующую всё на архипелаге: прошлое и будущее, живых и мёртвых, животных и людей.       Возможно, теперь что-то поменяется: гражданская война окончена, Цуруми и Сэйрай доступны для людей, горн Татарасуны вновь работал, Сёгун Райдэн властвовала. Однако Итер в этом очень сомневался. Горький опыт путешествий подсказывал, что подобную многовековую печаль уже ничем не вытравить из земли и генетической памяти.       Над ухом раздалась едва слышная трель, и Итер поднял голову. Паймон едва успела вдохнуть, чтобы сказать что-то: у неё на уме явно вертелось что-то воодушевляющее, судя по лицу. Однако вдруг она поджала губы, сочувствующе приподнимая брови, потом кивнула и вновь растворилась в звёздной пыли.       Итер не очень хотел что-то обсуждать. И он был очень благодарен Паймон, что она это заметила.       На пути Итера и Люмин встречались самые разные миры. Очень простые и очень сложные, развитые и допотопные, агрессивные и миролюбивые, с богами и без… Но все их объединяла печаль. Конечно, Итер не питал надежд обнаружить хоть где-нибудь райский и абсолютно беззаботный уголок – так не бывает, – однако печаль неизменно приводила к тоске по собственному миру.       Тоске по тому, чего больше нет.       Итер сел на край скалы, свесив ноги с обрыва. Он ненадолго прикрыл глаза, вновь глубоко вдыхая: озоновая горечь почти пропала. Печальный кровавый туман Цуруми сменялся в лёгких на меланхоличный солоновато-пряный воздух Лиюэ.       Да, пожалуй, если Иназума была оплотом печали, то Лиюэ – меланхолии.       Перед взором предстал Каменный Лес Гуюнь. Кладбище богов, созданное другим богом. Если задуматься, во всех трёх регионах, в которых успел побывать Итер, было место, в той или иной степени подходящее под это описание. И это, вполне вероятно, было нитью печали, которая сковывала весь Тейват. Сковывала и в то же время связывала воедино, создавая уникальную особенность этого мира в отличие от остальных.       Итер чуть сморщил нос: за каменными копьями чернели тучи, а ветер, треплющий косу, ясно говорил о том, что погода вскоре испортится. Пытаясь сбежать от непогоды Иназумы он угодил в непогоду Лиюэ. Какая ирония.       Тучи клубились, набирая силу. Был бы рядом Казуха, он бы точно смог сказать, когда именно они накроют деревню Миньюнь и отмель Яогуан, настигнет ли Итера дождь, или же он прольётся лишь после, уже где-нибудь в районе деревни Цинцэ или поместья Рангвиндров – тут уж как ветер решит. Но Казухи рядом не было, а Итер уже очень давно перестал пытаться запоминать метеорологические особенности каждого из миров, в которые они попадали. Хотя, может и стоило, учитывая то, что в Тейвате он явно застрял надолго.       Небо неустанно темнело, предвещая ливень. Воздух в Лиюэ довольно свежий из-за гор и водоёмов, однако это не значило, что дождь не пойдёт на пользу: даже с многовековых камней надо время от времени смывать пыль, пусть и ценой увеличивающейся эрозии.       Даже тучи в Лиюэ отличались от таковых в Иназуме. На архипелаге небо имело слегка фиолетовый оттенок – словно отражало властвующего там Архонта, – и облака с молниями также перенимали этот цвет. В Иназуме всё было пропитано энергией Электро. Впрочем, подобным мог похвастаться и Монд с его вольными ветрами, и Лиюэ с мощью Гео в каждой песчинке.       Итеру начало казаться, что он притащил эту тучу с собой из Иназумы: направление как раз совпадало. Впрочем, он бы не удивился. Однако близ Каменного Леса Гуюнь уже не было видно набивших оскомину фиолетовых оттенков: облака низко клубились, источая серость и отражая лазурную синеву. Почему-то у Итера такой оттенок мгновенно вызвал ассоциацию с абсолютно другим миром, в котором они были несколько тысяч лет назад. Вечно дождливый, неоново-яркий, пронизанный техникой от самых глубоких подземелий до верхушек небоскрёбов, тот город встречал тоской с порога, накрывая ей с головой, укутывая, как в одеяло перед сном. Однако в редкие моменты хорошей погоды можно было забраться повыше и увидеть точно такую же пасмурную лазурь.       Занятно, но Итера пока что абсолютно не тянуло покидать Тейват. Не сказать, что это был самый приятный мир из всех, которые ему довелось повидать, но он, однозначно, был весьма неординарным, цепляющим. И, конечно же, пока что у Итера была конкретная причина оставаться здесь. Возможно, даже две…       – Не ожидал тебя здесь увидеть, – вдруг раздалось за спиной, и Итер медленно обернулся: спешить не было смысла, этот голос он узнает из тысячи. Чжунли мягко улыбнулся, но вдруг осёкся и посерьёзнел, чуть свёл брови. – Позволишь составить компанию?       Итеру нравилось то, что Чжунли умел видеть и – самое главное – уважать чужие границы. Действительно, это было его излюбленное место для раздумий, но Итер пришёл сюда первым, вдобавок, явно выглядел не особо жизнерадостно, раз его состояние считали с одного взгляда.       Спокойный, ровный корляписовый взгляд больше прежнего был наполнен древней тоской – так бывало, когда Чжунли уходил в раздумья о былых днях. Он ведь явно точно так же пришёл сюда не просто так.       Итер мягко кивнул и приглашающе провёл ладонью по траве, после чего сложил руки на коленях, вновь устремляя взгляд на каменные копья.       Чжунли сел рядом, точно так же свесив ноги с обрыва, точно так же устремив взгляд на Каменный Лес. Возможно даже точно так же оглянул тучи и подумал о приближающемся дожде. Наверное, весьма тоскливая картина, если посмотреть со стороны: двое сидят на краю отвесной скалы, глядя на кладбище богов и наступающую непогоду. Задумчивые, но каждый по-своему. Чжунли и Итер. Архонт и гость земель. Бог и…       Путешественник.       Он уже давно всего лишь путешественник.       – Ты бывал на Цуруми? – Итер первым нарушил тишину.       – Доводилось, – ответил Чжунли. Просто. Коротко. Как есть. Лишь после небольшой паузы добавил: – Там ведь уже не приносят жертвы Громовой Птице?       Итер покачал головой, прикрыв глаза.       Вновь воцарилась тишина, но она устраивала обоих: каждый из них думал о своём и не лез без спроса в мысли другого.       Перед глазами в который раз пронеслись последние события: Кама, Ру, перья Громовой Птицы, гнездовья, поход на Сэйрай… Даже несмотря на то, что это были события прошлого, которые никак не касались Итера, они всё равно оседали где-то в глубине прочным осадком, который он, возможно, пронесёт ещё через не один мир.       Если, конечно, выберется из Тейвата.       В руке возникло перо, оставшееся после путешествия на Цуруми. По пальцам пробежало электричество: даже такая маленькая вещь всё ещё принадлежала Иназуме и источала её стихию.       – Я иногда задумываюсь, а хочу ли я на самом деле знать всё то, что вижу в путешествиях? – Итер не отводил взгляд от ровного края пера и пускал лёгкие волны электро, наблюдая, как блестит оперение. – Хочу ли помнить о мальчишке, которого принесли в жертву мнимому божеству, о Громовой Птице, которая просто хотела жить и, возможно, не быть одинокой?       Лёгким движением руки Итер призвал во вторую ладонь небольшой серебристый резной камень. Реликвия Гуюнь поблескивала гранями на солнце, которое ещё не успели закрыть тучи. Если всмотреться повнимательнее, можно было обнаружить ещё и слабое внутреннее свечение: Чжунли говорил, что это остатки воли погребённых им богов.       – Кому, как не тебе, знать, о чём я говорю? – Итер, взвешивая в ладони реликвию, поднял взгляд на Чжунли. Тот несколько секунд рассматривал осколок копья, а затем посмотрел в ответ.       В его глазах плескалась та меланхолия, которой может быть наполнен только взгляд многовекового божества, повидавшего за жизнь и мир, и войны, и благополучие, и мор. Взгляд несущего очень-очень похожую ношу.       С той лишь разницей, что ноша Чжунли была ограничена Лиюэ – даже не Тейватом, – а Итера – тысячами миров.       – Таково бремя божеств и путешественников, увы, – в чуть уставшем и бесконечно мягком голосе Чжунли не было сочувствия или поддержки: он вновь говорил как есть. – Кто-то должен его нести, иначе история будет раз за разом без устали повторяться.              Чжунли вздохнул, а потом устремил взгляд на каменные копья. Воздух заметно посвежел, ветер стих: туча приближалась. Скоро Лиюэ накроет животворящий дождь.       Сможет ли он смыть их тоску?       – А знаешь, что самое непонятное в этой концепции? – продолжил Чжунли, задумчиво вглядываясь в даль. Он коротко фыркнул и наклонился вперёд, упёрся локтями в колени. – Ни ты, ни я не сможем жить по-другому. Даже если захотим. Привычка и любопытство окажутся сильнее, нутро будет стремиться вернуть былые ощущения. Мне – заботу о Лиюэ. Тебе – страсть открытий.       Он выдержал паузу, а затем обернулся, заглянул в глаза и, печально приподняв уголки губ, договорил:       – И я уже точно знаю, о чём говорю.       Итер медленно кивнул. Ему это тоже было не понаслышке известно.       Он вновь уставился на артефакты в ладонях. За ужасно долгую жизнь он сумел понять довольно важную вещь: да, Чжунли прав, это бремя есть и от него не избавиться, оно уже зашито потребностью в каждой клеточке тела, однако его невыносимо тяжело нести одному. Поэтому Итер любил Люмин за то, что была с ним. Поэтому он ненавидел её за то, что бросила его сейчас.       Хотя, вероятно, её накрывали похожие размышления в течение тех пяти сотен лет, которые он спал?       Если честно, хотелось верить, что да. Потому что в противном случае это было бы самое отвратительное предательство, которое Итер вообще мог вообразить.       Перо и Реликвия Гуюнь рассыпались искрами, исчезая в подпространстве, а Итер заглянул в янтарные глаза. Печаль, которую Итер вынес из Иназумы, смешалась с меланхолией Чжунли-Моракса: им не нужно было как-либо объяснять ощущения. Они и так понимали друг друга.       Итер в очередной раз кивнул, мазнул взглядом по каменным копьям, а затем лёг на землю.       Небо стремительно темнело, наполняясь пасмурной лазурью, однако в запасе ещё точно было время. Время на то, чтобы озон, кровавый туман и фиолетовые грозы выветрились из организма.       Хотя бы на время.