Шоу окончено

      Ладонь вновь наткнулась на цветной осколок, больно кольнув и прорвав кожу. Цукаса даже не дернулся. Лишь прикрытые веки слегка дрогнули, а затем он положил руки обратно на колени, в которые обессиленно уткнулся лбом.       Здесь очень холодно и тихо. Так тихо, что уши закладывает. А еще пыль царапает ноздри и глаза, затуманивает взгляд, заставляя глаза слезиться. Хотя, вероятно, дело не в пыли.       Цукаса, не отрывая головы от разодранных коленей, все еще согнувшись, сидя на холодном полу, усыпанным безобразно цветным и некогда тошнотворно жизнерадостным хламом, перенес руку на живот, вжимая в себя (и осколок в ладонь) разорванную, с торчащим из сердца синтепоном, плюшевую игрушку в виде зайки. Очень, очень холодно, и становилось холоднее. Сдавшись, больше не стискивая челюсть, дабы сдержать стук зубов, Цукаса все еще неосознанно хотел согреться, хотел вдавить в себя, проткнуть себя теплотой, которую жаждал вновь ощутить от ассоциаций с криво выведенном маркером именем на лапке игрушки.       «Саки».       — Цукаса? — механический голос, некогда воодушевляющий, теперь леденящий и без того невыносимо холодный воздух.       — М? — не было сил открыть рот. Мальчик даже не был уверен, что издал звук, но ему, на самом-то деле, все равно. Даже вопросительная интонация вырвалась неосознанно. Ему не было интересно, кто чего от него хочет, в нем не было отклика, не было ничего. Только душевная боль, кромсающая все тело изнутри, перемешивающая органы, и осколок в уже липкой от крови ладони.       — Цукаса… — повторил голос. Девушка присела на корточки и спутанные волосы, в которые безобразно были вплетены мятые ленты, ошметки конфетти, осколки и прочие остатки бесполезных попыток создать счастье, поволоклись по полу, превращая хвосты в еще более безнадежное хаотичное зрелище. Хотя до этого никому больше не было дела.       — Ты сидишь здесь слишком много времени. Пожалуйста, очнись.       Усилившиеся объятия с плюшевым трупом. Если бы в игрушке был череп, он бы треснул.       — Цукаса… — Мику отодвинула смятые останки уже неузнаваемой ростовой куклы в сторону и накрыла колени мальчика мертвенно бледными тонкими пальцами. — Ты должен уйти. Этот Секай… Все кончено.       Слезы больно обжигали, пусть уже давно стали привычными. Поднять взгляд и взглянуть в лицо Мику означало бы провалиться в пустоту. В ее глазах больше не было звезд, она больше не улыбалась, она разучилась, она погасла. Остальных вокалоидов не было слышно уже долгое время. Быть может, на поддержку их существования у Секая уже не оставалось возможности, стеклянные глаза не долго могли имитировать жизнь.       — Нет, — всхлипнул Цукаса. — Саки… Это место создано ради Саки.       — Пожалуйста…       — Я не уйду отсюда! — мальчик тут же пожалел о том, как расточительно использовал силы на столь громкий вскрик, закашлялся, давясь всхлипами. Крик разрезал тишину, было слышно, как она рвется, этот отвратительный больше неуместный здесь шумный треск. — Саки… Саки!..       — Цукаса… — голос Мику мог ввести в транс, пугающий и леденящий. Вряд ли она была этому рада.       Это место родилось из его мыслей о сестре. И ничего не изменилось. Это место все еще отображает его чувства, его желание заставить Саки улыбаться. У нее была такая мягкая улыбка. Нет ничего удивительного, что ради нее был создан целый мир.       Но сколько бы Цукаса ни сидел на этой разрушенной сцене, сколько бы ни вдыхал этих ядовитых блесток, смешанных с пылью, Саки больше никогда не улыбнется.       Как и Цукаса.       Мику аккуратно взяла лицо мальчика за щеки и медленно приподняла. Глаза Цукасы словно поглощали свет, не отражая его. Но и отражать было нечего — разбитые софиты не смогут загореться.       — Саки не была бы счастлива, если бы увидела тебя сейчас.       Была ли Саки достаточно счастлива? Успел ли Цукаса подарить ей достаточно причин улыбнуться?       — Даже если так, я хочу увидеть ее больше всего на свете, — теперь голос Цукасы был слишком тихим и слишком хриплым, чтобы можно было его узнать. — Я хочу быть с ней больше всего на свете. Я хочу дать себе еще шансов, я хочу дать себе больше времени. Почему у меня оказалось так мало времени?       — Секай больше не поможет тебе.       — Мне плевать, — мальчик стряхнул ладони Мику со своего лица и отвернулся. — Даже если я вру себе… Если это место наполнено мыслями о ней, я не хочу оставлять его. Я не хочу бросать Саки.       Это очень глупо и очень больно. В Секае больше никогда не заиграет музыка, Цукаса больше никогда не увидит смысла, а потому не найдет сил на то, чтобы встать и отодвинуть эту полусорванную мятую кулису. На зрителях больше никогда не будет лица.       — Мучительно терзать себя, находясь в останках своей мечты, для тебя будет облегчением?       Цукаса не ответил.       — Секай разрушается, Цукаса. Ты разрушаешься.       Мальчик молча проглотил слезы, прикусив губу почти до крови. Мику глубоко вздохнула, склонила голову, словно забытая марионетка, и закрыла глаза, прикрыв ресницами мертвенную бездну.       — Мне жаль, Цукаса. Я скоро исчезну. У тебя практически не осталось сил.       Тот, у кого нет сил улыбаться, не сможет заставить улыбнуться других. Однако, в этом больше и нет смысла. В этом больше нет нужды, это больше не желание.       — Попробуй выдержать это, Цукаса. Мне бы хотелось встретиться вновь.       «Мы больше не встретимся».       Могут ли быть еще причины встретиться? Воздух наполнялся темнотой, либо же Цукаса терял ясность зрения, потому что оказался в тупике. Мысли уходили из головы, не заменяя себя новыми. Смысла больше не было ни в чем, и сил его искать тоже не было.       Становилось все тише, хотя каждую секунду здесь казалось, что тише уже невозможно. Цукаса никогда бы не подумал, что у тишины могут быть ступени тяжести. Предательская мучительная гнетущая тишина. Уши заложило еще сильнее.       Цукаса хотел бы стать волшебником, но мог позволить себе стать только шутом. Бесполезным и теперь уже не нужным. Всеми силами, раз за разом, словно (словно?) безумец он пытался заставить сознание воспроизводить в его голове самый звонкий и самый солнечный смех на свете, который он больше не услышит и который больше не будет поддерживать огонь внутри него.       Единственный живой блеск, оставшийся в этом мире — капля, упавшая на пуговку-глаз плюшевой игрушки. Возможно, последняя капля живых эмоций Цукасы перед тем, как окончательно сдаться и позволить балкам и кулисам этой гниющей сцены обвалиться, спрятав мальчика под завалами подальше от мира, где его мечта мертва.