Морковный пирог и осенние листья

      Всю жизнь Тому преследовал один и тот же цвет. Его каждый называл по-разному: кирпичный, цвет восточных пряностей, просто красный, оранжево-красный и ещё с сотню различных вариантов, которые Тома предпочитал не запоминать. Но сам он называл его одним коротким словом.       Киноварь.       Она окружала его с тех самых пор, как он начал помнить себя. Игрушки, одежда, карандаши… Став старше, Тома начал замечать за собой, как неосознанно да выбирал что-то такого цвета. Про себя он чертыхался, пытался избавиться от него, но не проходило и пяти минут, как в его руках уже было что-то с похожим оттенком. Со временем он и вовсе перестал обращать на это внимание и просто смирился со своей судьбой быть связанным с этим цветом.       Иногда Томе казалось, будто мир вокруг тоже становился цвета киновари. И сегодня был как раз такой день. Он взглянул на свой морковный пирог, что уже долгое время покоился нетронутым на тарелке, и даже горько усмехнулся. То ли морковь такая попалась, то ли у него что-то со зрением, но десерт был как раз того цвета, которого Тома избегал, будучи глупым подростком.       Он посмотрел в окно, устремив свой взгляд в парк, что был через дорогу от кафе, где он находился. Тома раньше не понимал, чем его так тянуло в это место, особенно сейчас, осенью. Деревья, аккуратно высаженные вдоль прогулочных тропинок, были одеты в яркие осенние наряды. Листья самых разнообразных оттенков плавно опускались с ветвей, а ветер, подхватывая их, закруживал в коротком танце.       Внезапно чьи-то знакомые руки с длинными тонкими пальцами закрыли ему глаза, прервав его созерцание кружащимися листьями. От рук веяло мускусом — запахом, который Тома ни с чем не перепутает.       — Неужели там было что-то настолько интересное, что ты не заметил моего прихода? — слегка обиженный голос раздался над самым ухом Томы, отчего у того даже побежали мурашки. Руки вновь открыли обзор, и парень взглянул на Аято, ведь он был единственным, кто позволял себе такие маленькие шалости. — Ладно, можешь не отвечать. Лучше пересмотри своё отношение к этому несчастному куску пирога. Как бы он не засох с концами.       Тома не смог сдержать улыбку и тихонько рассмеялся, взяв в руки вилку и виновато посмотрев на десерт. И правда, как он мог быть таким бесчувственным к своему любимому блюду?       Аято отпил немного чая с тапиокой из стакана, что принёс с собой, не сводя взгляда с повеселевшего Томы. Он прекрасно знал, что могло так его заинтересовать. Аято посмотрел в окно, и пазл сошёлся.       Парк. Вот в чём было дело. Ветер вновь подхватил целый ворох листьев разных оттенков и закружил их. Бурые, багряные, огненно-рыжие… Но весь этот вихрь смешивался в один — издалека он напоминал киноварь.       Аято вновь взглянул на Тому. Тот с неосознанной улыбкой уплетал свой любимый пирог, а поймав на себе заинтересованный взгляд, лишь сильнее заулыбался. Сердце Аято на мгновение пропустило удар, не выдержав милого выражения лица Томы.       Как же сильно он его любил?..       Пусть Тома никогда и не говорил этого вслух, но Аято знал, что киноварь была самым нелюбимым вариантом из всей гаммы. Он делал вид, что ему без разницы, что цвет — это просто цвет и ничего больше, но иногда он с тоской смотрел в шкаф, наблюдая в них восемьдесят пять процентов одежды этого оттенка. Однако Аято был заворожён этим.       Он мог часами наблюдать за тем, как Тома по привычке сначала откладывает вещи этого цвета, а затем неосознанно берёт их снова. Тома часто напоминал ему маленького лисёнка, который ещё не научился хитрить.       Небольшая неряшливость, которая была неотъемлемой частью парня, когда он был чем-то поглощён, тоже была в его вкусе. С тихим «маленькая растяпа» Аято нежно стёр крем, оставшийся на щеке Томы. Он был живым, как огонёк свечи, что мог разгореться до огромного пламени.       Но Аято не боялся обжечься — это пламя ласкало его и увлекало за собой, и он был совершенно не против, а даже рад, поглоти оно его полностью.       — Предлагаю развеяться. Кажется, мы уже постоянные гости того парка, — Аято кивнул на ту сторону улицы, где ветер устраивал осенний бал для листьев, как только заметил опустевшее блюдце из-под пирога.       Тома снова посмотрел в окно, а затем на протянутую ему руку. Длинные тонкие пальцы никогда не дрожали, а их лёгкие прикосновения неосознанно вызывали у Томы трепет в душе. Почему же его так тянуло в этот парк? Разумеется, он уже знал ответ: теперь вихрь листьев цвета киновари не казался ему таким уж надоедливым.