Déjà vu

***

Есть же такое понятие: «Затишье перед бурей». Хакон где-то на уровне нутра ощущал, что сейчас именно это и происходит. Потому что Эйден, черт его побери, не может сидеть спокойно. Это просто не в его природе. И чем дольше от него не было вестей, тем тревожное становилось. Несколько дней наматывания соплей на кулак, и вот Маттиас уже оленем прыгает по крышам, тихо матерясь на зараженных снизу, с успехом отбивается от небольшой погони гнилых товарищей и наконец достигает нужного, э, жилища. А что говорить-то, возникает вопрос перед самой дверью. Да похуй — на месте разберемся. Если бы он только знал, как его выручила привычка (-вынужденность?) импровизировать на ходу. — Эйден?.. Да блять! — Хакон не успел даже глупо пошутить для начала в надежде хоть немного разрядить обстановку, как увидел самую, пожалуй, страшную картину за последнее время — блядский Эйден, раскачивающийся в петле, и опрокинутый табурет на полу. Руки застряслись, а лоб мигом покрылся холодной испариной, но времени на удивления не было совершенно, и Хакон чудом совладал с собой и кинулся к парню, хватая его за ноги и стараясь поднять повыше, параллельно ставя табурет на ножки. Эйден хрипел и дёргался, а бегун в очередной раз поблагодарил себя за решение постоянно таскать с собой нож. Иногда тревожность и запутанное прошлое могут быть и на руку, надо же. В воздухе спертым воздухом витало чувство déjà vu. Хакон полоснул по верёвке, и почти безвольная туша Эйдена с грохотом повалилась на груду мусора на старом полу. — Тебе, сука, понра… вилось… это де… лать… что ли, — в перерывах между хрипением и кашлем извергал слова Эйден, схватившись за горло. — Мне бы понравилось, если ты был жив, идиот, — Хакон бросил нож куда-то рядом с собой и сел на пол, тяжело дыша и опустив голову. Мозг ещё не успел осмыслить все произошедшее, но одна мысль о том, что он мог не успеть на жалкие пару минут или вовсе забить и не выследить это место, сдавливала виски и подкладывала комок в горло, а руки заставляла трястись и покрываться холодным потом тело. Молчали. Эйден вскоре восстановил равновесие и перестал хрипеть, только тяжело дыша и сидя с закрытыми глазами. Избегать. Хакон тоже очень любил это делать, да он просто мастер спорта в этом, но не сейчас. — Чего пришел? — пилигрим наконец подал голос, приоткрыв глаза. Хакон глянул на его потрепанное лицо и не нашелся, что ответить. У него вроде была заготовлена «речь» перед приходом сюда — ладно, какой-никакой «макет» речи — но сейчас все ощущалось слишком несущественно. — Зачем ты это сделал? Решил попилигримствовать между этим светом и тем? — тихо спросил он, не сводя глаз с парня. — Уж явно не для того, чтобы ты притащил свой зад сюда и благородно спас меня. — Эйден! — Да?! — Пизда. — Поблагородствовал — выметайся, — бросил Эйден едва слышно, отворачиваясь к стене боком. Колкую тишину разбавляли только его громкие вдохи и выдохи. — Я никуда не уйду, пока не поговорим. И, подожди, ты правда думаешь, что я сделал это просто из благородства? — Нет конечно. Тебе от меня че-то нужно. Всем от меня че-то нужно, не так ли. Хакон в возмущении приоткрыл рот, но так ничего и не сказал. — Я — все? — выплюнул он вскоре. Эйден посмотрел на него с какой-то злостью и встал с пола, садясь на матрас. — Я не собираюсь тут с тобой разводить полемику. Если пришел языком почесать — иди в «Глаз», или в бордель, где тебе больше нравится. А лучше — нахуй. Хакон встал на ноги тоже. Злость закипала. Как будто ему было так просто прийти сюда. Часть его твердила хлопнуть дверью, аж чтобы она на щепки разлетелась от старости и рассыпалась трухой, но другая часть терпеливо напоминала, что он не собирается так просто сдаваться. Не собирается так просто терять Эйдена в угоду этого безумия. Бегун сел на матрас совсем рядом. Он мог буквально чувствовать напряжение, сочившееся от пилигрима. И в целом Эйден выглядел помято, даже пережеванно парочкой каких-нибудь кусак, хоть лицо уже и перестало быть таким красным. Лучше бы оно было красным от уже привычного милого смущения, подумал Хакон мимоходом. — Что случилось? — спросил он осторожно. Вопрос, может, глупый, но как-то нужно начать. Эйден поднял на него взгляд, и Хакон уже приготовился к очередной порции сарказма и заранее тяжело вздохнул. — Тебе прям все перечислить или только последние события? — Я могу… я хочу быть рядом с тобой, Эйден. Хм, в болезни и в здравии. Эйден глянул на него с больной усмешкой. — Ты дверью ошибся. Лоан где-то в другом месте. — Причем здесь, блять, Лоан. Разговаривай со мной нормально, ты заебал. — Ты тоже меня заебал. — Спорить не буду. — «Что случилось?» Ну, дай-ка подумать. Я полжизни перся сюда в поисках сестры, влезал во всякую жопу, чтобы ее найти, стал мальчиком на побегушках, чуть не подох, а она прожила пару часов, когда я ее нашел. А человек, которого я ненавижу всем существом, оказался моим отцом. И ещё… ты. И бонусом моя жизнь стала похожа на лотерею «обратишься-не обратишься». Нормально, весомо? — Эйден так долго говорил, просто выплевывал из себя слова, что начал задыхаться снова. И под конец тирады схватился за грудь. — Т-ш-ш, всё, всё. Ты не один. Я рядом с тобой, — Хакон заключил его в объятья, крепко держась за тело. И снова вздохнул — потому что сейчас будет пиздец, но, хотелось верить, со счастливым концом. «Пиздец со счастливым концом», ага. Гений мысли. — Ты не один. — Звучит скорее как угроза от тебя, — Эйден активно предпринимал попытки вырваться, но у него никак не получалось. Слабость давала о себе знать. — Хакон, отпусти меня, блять, иди отсюда. — Не отпущу. Хакон схватил его ещё крепче, наваливаясь своим весом. Эйден брыкался, даже ударял его насколько мог, но безрезультатно. — Пожалуйста, не отталкивай меня. Я знаю, что такое потеря. Пожалуйста, малыш. — Иди. Отсюда. — Ни за что. — Ты… не понимаешь. Или. Хакон, я — чудовище. Меня от тех тварей внизу отличает только воля случая, я… — Ты не один. И ты человек, а не чудовище. И я рядом с тобой. Хорошо? Он ничего не ответил. Брыкаться перестал, но Хакон не знал, хороший ли это знак. Он чувствовал, как часто бьётся чужое сердце. Эйден сдался — кончились силы и моральные, и физические. Так что теперь их положение стало больше похоже на объятья. Парень уткнулся лицом в грудь Хакона, крепко держа его руками, и наконец тихо всхлипнул. Всхлип сначала робко перешёл в плач, после сменяясь рыданиями. Хакон гладил его по спине, положив свою голову на макушку пилигрима и иногда приговаривая что-то на смеси двух языков. Его сердце обливалось кровью, но отчасти он был рад, что Эйден выплеснул наружу свою боль и доверился ему. Все должно было наладиться, у них обоих. Вместе или по отдельности — должно было. Эйден ещё долго не успокаивался, но Хакон не уставал баюкать его и мягко гладить через одежду, согревая своим теплом. Время будто заморозилось. Мужчина даже не мог прикинуть, сколько они так просидели, но лучше ничего и быть не могло. Вскоре Эйден постепенно пришел в себя и аккуратно отстранился. Он смотрел как зверь, загнанный в клетку, на своего дрессировщика, и Хакону стало больно ещё и от этого. Но, всё-таки, Эйден не оттолкнул его, верно? — Тебе стоит поспать, — осторожно начал первым Хакон, чтобы пилигрим не изверг какую-нибудь очередную колкость. — Я буду рядом. — Нет необходимости, — что ж, Эйден перестал его морально уничтожать, но иголки свои все же оставил. Пусть-пусть. — Может, и так. Но я все равно буду здесь. Эйден кивнул и улёгся, выискивая в ногах одеяло. У него просто не было сил пререкаться дальше, или ему было все равно, или и то, и другое. Хакон ещё пару минут посидел рядом, смотря, как подрагивают напряжённые веки, и после тихо вышел на улицу. Воздуха не хватало, тело ощущалось словно чужое. Он сел на корточки и закрыл лицо ладонями. Страх в его жизни далеко не что-то новое, но это… Вероятность не успеть, сделать не тот выбор — она холодила все внутри. Хакон встал на ноги и потер глаза. Нужно было собраться. В комнатке скопилось столько мусора, что уже почти не было видно пола. А признаков наличия какой-то еды и вовсе не наблюдалось, зато бутылок валялось слишком много даже для Хакона, что уж говорить об Эйдене. Перерезанная веревка (где только нашел такую крепкую?) лежала на полуразвалившихся досках пола как очередное дурацкое напоминание. Бегун нашел какой-то пакет и стал потихоньку складывать в него хлам, периодически косясь на спящего пилигрима. Он быстро вырубился от усталости. Хотелось верить, что проспит хотя бы часов семь, а не вскачет через три и начнет огрызаться вновь. Пакет отправился прямиком вниз с крыши, когда Хакон чуть отдалился от пристанища Эйдена — мусорить нехорошо, но кого это волнует, когда миру пришел пиздец. В собственном убежище его встретила только тишина, пыль в воздухе, подсвеченная солнечным светом, и извечное напоминание о том, что всё проебано. Всё проебано, и он тоже всё проебал. Или, может, не всё. Хотелось бы верить. Звякнула жестяная банка, освобождаясь от монет. Несколько кристаллов отправились в жёлтый мешок. На оживленный Базар с кучей народу идти хотелось примерно на минус сто из десяти, но только там можно было найти еду. Кому-то кивнуть, стерпеть недовольный взгляд, переброситься парой слов, там сторговаться, здесь взять какой-нибудь заказ на будущее — и вот Хакон уже счастливый обладатель целой сумки различной еды и нескольких литров питьевой воды. Вот она, роскошь для современного человека. Когда он возвращается, Эйден всё еще спит. Иногда подрагивает всем телом или веками. Но сон в любом случае должен пойти на пользу. На плите появляется кастрюлька, а в ней постепенно собирается незамысловатый суп с консервой.

***

Хакон уже почти засыпает на стуле, когда краем уха слышит какую-то возню на фоне. — Ха… Хакон? — Эйден медленно садится на матрасе и трет лицо рукой. — О-о-о… — Голова болит? — бегун мигом прогоняет сон и идёт к нему. — Кружится… — Ты когда последний раз ел? — А? — на лице у парня отображается какой-то очень сложный мыслительный процесс, и Хакон понимает, что ответ его не порадует. — Ох. Спроси чё попроще. — Так и думал. Сиди. Хакон снова включает плиту и ждёт, пока суп нагреется, смотря на Эйдена. Видок у него тот ещё, конечно. Парень молча берет миску и кивает — вроде как «спасибо, но сильно губу не раскатывай». Хакон согласен и на это. Эйден съедает одну ложку, случайно обжигается и отставляет тарелку на табурет. — Так зачем ты пришел на самом деле?.. — Я… — Или даже не так: как ты вообще узнал про эту дыру? — Ты в один день засветился на Базаре. Выследил. — Я так и думал. — Угу… Что касается первого вопроса… Я толком и сам не знаю. Хм… начнёшь огрызаться, если скажу, что скучал по тебе? — Хакон говорит и смотрит так серьезно, что Эйден на секунду не узнает его. — …И что, даже не пошутишь? — Ну… Настрой не тот, — Хакон на секунду улыбается уголками губ. — Так ты чего… эм… — Я могу излить душу, но просто тебе-то это зачем? — Я волнуюсь о тебе. — Мне так не показалось. Так, спокойно, я не издеваюсь, понял, всё, — Эйден спешит стереть это хмурое выражение лица, понимая, что Хакону уже хватит его колкостей. Да и сам он от них устал, чего уж там. — Когда все закончилось, с Вальцем, ты как-то ушел в закат, так что я подумал, что наше «сотрудничество» подошло к концу — ну, уж насчёт твоего океана не обессудь — поэтому я так удивлен. — Так я поэтому и ушел, — на лице Эйдена читается явное недопонимание, и бегун продолжает. — Не маячить перед тобой, не раздражать. Думал, ты попрощаешься и уйдешь. Потом решил, что ты ушел молча — и пусть, я, наверное, заслужил. А ты тут пьянствуешь, оказывается. — Ну, сначала план и правда был такой: собрать вещи… Потом решил отметить бутылочкой и понеслось, да… — Эйден огляделся. — Ты тут прибрал все. Спасибо. — Да, надо было чем-то занять руки. Давай, суп уже остыл давно. Эйден кивает и начинает есть. Ложка бьётся о металлическую миску, не позволяя неловкой тишине давить на голову. Парень чувствует себя странно: разум мечется во все стороны, как будто и так не хватало проблем, так теперь еще и переваривай несостоявшуюся попытку суицида. Эйден не уверен, рад он такому исходу или нет. Хакон гипнотизирует старый пол и зачем-то трет одну доску носком кроссовка. — А попрощаться в плане было?.. — Не знаю, — Эйден на секунду подвисает с ложкой в воздухе и опять отставляет тарелку. — Думал, если когда буду уходить, ты мне попадешься где-то — значит, судьба. — Что ж. Тогда осмелюсь сказать, что я рад, что ты ушел в запой. Но давай договоримся, что по возможности ты в петлю больше лезть не будешь? — Не оставляешь надежды попасть к океану? Хакон какое-то время молчит. Эйден спорит сам с собой: сейчас будет шутка или нет? — Не оставляю надежды быть с тобой. Продолжить то, что у нас начало завязываться, только, знаешь, не с такой драмой и жестью всякой… Ладно, малыш, давай ты поешь, а потом поговорим, иначе это никогда не закончится, — Хакон ласково трепает его по плечу и давит желание приблизиться ещё, переместить руку на шею, а оттуда на линию челюсти… — Я на улице. Посозерцаю, послушаю ор зомби. Эйден молча кивает ему и берет тарелку в руки снова. 1:0 в пользу себя. Проигравший и победитель — он один. Суп кажется творением богов после стольких дней на всяком пищевом мусоре. Хлеб рядом тоже почти тает во рту. От воды, прохладной, аж вкусной, кажется, все тело каким-то образом обновляется, каждая клеточка. Припасы заканчиваются быстро, но выйти а улицу Эйден не спешит, только гипнотизирует приоткрытую дверь и собирается с мыслями, но они никак не собираются. Но в итоге все равно придется встать и встретиться лицом к лицу с Хаконом. Или с тем, что между ними творится и куда это приведет. Хакон… Слишком много это имя стало значить в последнее время. Странно, но он настолько въелся в сознание, как слизь заражённых на одежде, что без него будто и Вилледор не Вилледор уже. Крутился-крутился постоянно рядом, не оставлял в покое и стал кем-то, к кому хочется возвращаться. С Хаконом Эйден мог чувствовать себя дома, даже не зная толком, что это вообще такое. У него не было дома, никогда. Это просто появилось само собой и осталось с ним. Иронично, что при этом лишь воля случая (или отсутствие силы воли, кто знает) оставила Эйдена в городе. Собирался ли он попрощаться? Нет. Не смог бы. А если бы и получилось, то унес бы с собой какой-то невообразимый груз, который и за всю жизнь не растеряется по пути, как предметы из рюкзака. Выдержать этот дурацкий разговор, взгляд Хакона, немые взгляды — нет. Сбежать — позорно немного, глупо, несправедливо даже — это могло получиться, и за спиной осталось бы лишь сожаление. Но так определенно было бы проще. Хакону бы досталось разочарование, наверное. Но бегать уже не хочется совершенно. А убегать не приведет ни к чему хорошему. Поэтому Эйден встаёт. Скрип старого матраса сменяется скрипом полуживой двери. Эйден сам чувствует себя как эта дверь — дряхлый кусок дерева на петлях, рассыпающийся, едва выполняющий свои функции, оставшийся тут каким-то чудом. Он, собственно, и не отдает себе отчета, в какой момент все пошло по такой пизде. Наверное, начало завязываться на подходе к Вилледору, а потом… Ладно, он и не такое проходил, но оказаться сыном Вальца, потерять Мию, в каком-то смысле потерять Хакона… Это всё слишком, да еще и вкупе с тем фактом, что он может обратиться в любой момент. Или, нет, кажется, совсем все наебнулось, когда он вышел за той самой злополучной бутылкой и какая-то скотина на весь квартал заорала, что с местного борделя наконец стряхнули пыль. Да не кто-то, а ебаный Хакон. Вот и повод нажраться нашелся — удобно. — Хороший суп. Наверное, с нормальными продуктами у тебя вообще шедевры выходили до всего этого? — Хакон «созерцает» закатный Вилледор. Черные, порядком отросшие за то время, что Эйден его не видел, волосы треплет ветер. И правда — холодно. Эйден поеживается и обнимает себя. — Когда не питался в доставках, то могло быть, — Хакон разворачивается к нему с лёгкой улыбкой. Эйден смотрит на него взглядом «А, опять эти ваши допаденческие штуки, которые я не застал, ясно». — Ты как, лучше? — Нормально, — парень подходит ближе и рассматривает соседние здания. Ну хотя бы вид здесь хороший. — Лучше, благодаря тебе. — Пустяки. — Ну, не прибедняйся. Если бы не ты, то я уже гнил бы здесь. В прямом смысле. Хакон переводит на него взгляд и смотрит с больной улыбкой. Эйдену хочется сделать что угодно, чтобы не видеть её. Он непроизвольно кривится. — Я, э… Я не знаю, что мне делать со своей жизнью. Всё, за что я боролся — пошло прахом. Мне не за что держаться здесь, а за стенами… тоже не особо. — Не успел придумать что-то до того, как засел здесь? — Неа. — Понятно. — Угу. Парень садится на шаткий стул и трет виски. Плохо, слишком плохо. И его голове, и эти разговоры ни о чем, чтобы не озвучивать самого главного. — А ты тоже на месте не сидел, ха? — Ты о чем? — А, думаешь, я не знаю, что ты не вылезал из коек? — Следишь за мной? — спрашивает Хакон хитреньким тоном, но это не помогает ему скрыть несколько виноватое выражение лица. — Не то чтобы, просто вышел как-то на Базар, да. — Я привык так убегать от проблем, от себя, не знаю. Не умею по-другому. И в наше время не осталось других вещей, которые мне раньше помогали. — Тебе не нужно передо мной оправдываться, я просто сказал. — Ага, именно так. — Что?! — Ревнуешь. Эйден аж хватает воздух от возмущения. — Бред! — Угу. — Ты о себе высокого мнения. — Возможно. Эйден недоумевает, почему тот так быстро сдался. Но после замечает взгляд карих глаз с хитрым налетом, который, наверное, выдали Хакону при рождении. А потом опускает глаза на свои кисти и понимают, что у него руки дрожат. Вот чёрт. — Это из-за выпивки, — старается реабилитироваться он и обнимает себя. Хакон только тяжело вздыхает — набирает в легкие побольше воздуха, как перед прыжком. — И за какие только благодеяния ты на мою голову свалился, — бегун садится рядом с ним на выступ крыши. Эйден хмыкает не поднимая глаз, только массирует руки в попытках унять дрожь и не позориться больше. — Слушай, я знаю, что у нас с тобой много дерьма за плечами, знаю, что я не белый и пушистый, как и ты, впрочем… После ебаного конца света вряд ли остались святые вообще. Ты… Я не знаю, какой у тебя дальше план, но, скажу честно, мне бы очень хотелось, чтобы где-то там был я. Эйден оставляет в покое свои руки и поднимает голову. Хакон, этот пройдоха, сидит перед ним и просто излучает беспокойство и уязвимость. Он и так тоже умеет, вау. — Ты уверен, что за благодеяния? — пилигрим подозрительно выгибает бровь. — Я тебе щас врежу, — для убедительности аж замахивается. — Ладно-ладно. Я не знаю, что делать дальше, но… да, думаю, я бы хотел подавать тебе воду в старости, — у парня в глазах пляшут бесенята (от кого только понабрался. Кажется, это заразно.), и Хакон только улыбается в облегчении. За шутку про старость он припомнит потом. Сейчас момент слишком теплый и долгожданный, просто гора с плеч. Рука бегуна мягко приземляется на теплую макушку и растрепывает волосы. Эйден тем временем застенчиво почти накрывает руку Хакона своими, но тут же одергивает их в панике. Тот успевает перехватить их и возвращает на место. — Тихо. — Только не зазнавайся от этого. — Ладно, — Хакон расплывается в улыбке. Эйден бросает уже строить из себя кактус и довольно подставляет голову под чужую ладонь. — Так-то лучше, малыш.