Зазеркалье

      Ему никогда не нравилось быть собой. Да и что значит это быть собой? Дело даже не во внешности. Он всегда нейтрально относился к своим голубым глазам и рыжим волосам, делающим его «белой вороной». Но ему не нравилось по той причине, что находиться в своём разуме было неуютно. Знать, что все мысли, действия принадлежат тебе и характеризуют твою личность, казалось невыносимым и неправильным. Мысли хотелось затолкать куда-то глубоко внутрь, чтобы не всплывали и не раздражали побуждением к чему-то конкретному. Они были одновременно пустыми и ёмкими, но ощущались одинаково — громоздко.       Затыкать собственный внутренний голос было сложнее, чем заснуть, потому что мысли парили и метались от одной к другой с космической скоростью. Иногда голос был настолько громким, что появлялось желание всадить себе пулю в лоб. Голова болела от сотни мыслей, кишащих будто бы ленточные черви. Складывалось впечатление, что его голова — одна сплошная червоточина. Выбраться из неё не представлялось возможным.       Ощущался дискомфорт так, словно кто-то посторонний запер в непринадлежащем ему разуме и вынудил уживаться любыми способами. Но сколько способов бы не было — всё одно. Голова раскалывается, мысли крутятся, как стрелка часов, а ты всё равно чувствуешь то же самое — нетонетонето. То, что он думал — не он. То, что он делал — не он. Мимика, движения — не он. Боль, что разрывала на части — не он. Всё, что он наблюдал в зеркале — не он.       Поэтому его душа (которая всё-таки чуточку была он) стремилась заглушить любые проявления той личности, неугодной ему самому. Заковать в цепи, запереть в тёмной комнате, закрыть плотной тканью, выковырнуть ножом — ничего из этого не помогло бы справиться с тем Сергеем, которым он вынужден был быть. Новый день — старая роль. Ему не приходилось надевать маски — она уже была на нём.       Но эта старая роль отторгала его, выталкивала из разума, потому что учиться быть тем, кем ты не являешься — самая непосильная задача. Ему хотелось примерить другие роли. Роли, благодаря которым он сможет приблизиться и распознать тот образ, которым являлся на самом деле. Роли, позволяющим заткнуть чудовищные мысли и на время перекочевать туда, где можно вобрать воздух полной грудью и не размышлять на тему того, что он снова в маске, не подходящей по размеру и материалу и между тем вызывающей аллергию.       Поэтому Сергей желал стать актёром. Актёром, умело перевоплощающимся в любые, даже самые сложные роли. Стать мастером своего дела. Стать тем, кто в силах обуздать то, что прорывается наружу с каждым днём всё больше и больше. Примерять чужие роли и отдаляться от собственной являлось им, по крайней мере, максимально приближённым к представлению о себе.       Иметь конкретную цель помогало следовать за ней и в отсутствие сильнейшей мотивации. Наличие подобной цели уже служило для Сергея твёрдой мотивацией. Минусы были незначительны по сравнению с преимуществом, которое увидел для себя Разумовский. Забыться, затеряться, погрузиться в иной мир. Перевоплотиться.       На пути его поджидали трудные препятствия и неимоверные усилия, взлёты и падения, но он со всем удачно справился и скоро, методом проб и ошибок, стал популярным актёром. Слава его не впечатляла, не заставляла терять голову от внезапно пришедшей волны всеобщего обожания. Она являлась приятным бонусом. Никто не знал Сергея, его настоящее «я», даже он сам, поэтому быть любимым благодаря чужим ролям, а не той, что он нацепил, приятно грело оставшиеся лоскутки души.       Главные роли, фотосессии, папарацци, многочисленные интервью, вспышки камер вскруживали голову, пленили рассудок. Он чувствовал долгожданное успокоение: мысли не терзали так рьяно, а ощущения, что он не в своём разуме, были затолкнуты на задний план и больше не донимали. Всё было чудесно. Сергей давал желаемое и получал необходимое. Это и являлось поводом для банального людского счастья.       Но рано или поздно наступает день, который всё меняет. Последнее, что помнит Разумовский — новые съёмки. Да, кажется, он был там. А потом Сергей открывает глаза. Белая комната, белые простыни, белая наволочка, белая одежда. Всё вокруг настолько ослепительно белое, что вызывает резь в глазах. Первое, что он испытывает — панику. К ней подключаются страх и непонимание. Непонимание, что с ним, где он, кто он.       Он сильнее натягивает рукава белой рубашки дрожащими руками и испуганно жмётся к изголовью пружинистой кровати. Страх пробирает до костей, словно промозглый ветер. В голове, на удивление, впервые пустота, пугающая своим присутствием намного больше, чем громкие мысли. Разумовский не знает, куда ему деться, а главное, как скрыться от этого ослепляющего белого. Мысли его не преследуют, а вяло тянутся. Он в ужасе из-за того, что не может понять происходящего.       Его представление о себе вновь рушится, только теперь об горькую реальность. Он не актёр, а всего лишь повёрнутый псих. И это клеймо на себе выжигает внутренности похлеще каленого железа. Сергею хочется несдержанно вопить, но всё, что ему остаётся — кусать губы до маленьких струек крови, часто и прерывисто дышать и больно впиваться ногтями в ладони. Реальность, которую он себе воображал, вразрез идёт с той, в которой он оказывается.       Он пытается убедить врача (себя) в том, что он настоящий актёр, чтобы окончательно не погрузиться в тот океан безумия, чтобы удержаться за ту ниточку, которая не мигает ярко-красным: «Ненормальный». «Сумасшедший». «Псих». Сергей не чокнутый. Да, он не в себе, но не сумасшедший. Врач сочувственно мотает головой, и это кажется таким же нереальным, как то, что все заслуги и достижения он попросту напридумывал. Разумовский никогда не обладал живой фантазией и делится об этом со своим лечащим врачом, но тот совершенно не желает слушать доводы Сергея. Тем временем он медленно, но верно падает в бездну собственного помешательства, и врач превращается в дым, идущий от потухшего костра.       Стоит Разумовскому открыть глаза, и ненавистное белое пропадает. Он теряется и сходит с ума, потому что не может осознать, в какой из реальностей находится и, что самое главное, в какой из них он — настоящий? Из-за этого виски раскалываются, а глаза невидящим взором окидывают всё вокруг. Что происходит? Почему он не может понять, кто он?       Мрак рассеивается, когда горькая пилюля оседает тошнотворным привкусом на языке и по пищеводу оказывается внутри. Все страхи и кошмары уходят за занавес, и на этой сцене он абсолютно один. Чётче думать не выходит, но теперь мысли хотя бы не скачут. Всё течет плавно и размеренно. Настолько, что ощущение, что в голове вместо мозгов желе. Рука крепко сжимает пузырёк с таблетками, а слюна вязким комом застревает где-то в глотке.       Сергею страшно. Он заблудился. Становится легче, потому что больше ничего не донимает. Не придуманный доктор. Не вымышленная профессия. Не надуманные, навязчивые мысли. Сергей хочет туда, обратно в павильон. Испытывать радость, ведь играешь не себя. Но не испытывать тоску и испуг, ведь являешься собой. Мурашки покрывают весь периметр тела.       Он тянется ещё за одной таблеткой, чтобы позволить безумию окончательно одержать над ним верх. Рука нашаривает целое ничего. Паники нет, она притуплена действием нейролептиков. Разумовский, не помня как, поднимается с чего-то мягкого, очевидно кровати. Он направляется в ванную по воспоминаниям, напоминающим о себе глухими вспышками. Сергею начинает казаться, что он тонет в окружающем его пространстве. Всё вокруг белое, белое, белое. Он отчаянно прикусывает губу, чтобы отрезвиться, прийти в себя (свою роль).       Разумовский замечает свой силуэт в зеркале. Он кажется неестественным. Дикий взгляд, запёкшаяся корочка крови на губах, спутанные волосы. Всё это он замечает, когда подходит ближе. Ему по-прежнему кажется это неестественным. Сергей проводит рукой по стеклу, оставляя на нём отпечатки запотевших ладоней. Он сохранившимся рассудком понимает, что в отражении он, но исступлённое нетонетонето грызёт изнутри досадливым червяком.       Отражение повторяет за ним все действия, а Разумовский осознаёт, что перед ним — не он. Оно. Оно умело скрывает небрежность собственных движений, но Сергей отчётливо видит, что движения, хоть и отточенные, выверенные, не лишены резкости. Он замечает каждое отличие в зеркале. Оно его не обмануть. Разумовский наклоняет голову вбок, и отражение машинально повторяет. Ему кажется, что он всё сильнее теряет рассудок.       Он тянется за новым пузырьком, не сводя пристального взгляда. Двойник делает то же самое, но тянется непонятно за каким предметом. Сергей вспоминает, что с детства (если оно у него было, а не является очередным плодом воображения) терпеть не мог зеркала. Они его пугали и заставляли трястись в паническом испуге. Он всё время боялся увидеть не себя. Кого-то иного. Разумовский не знал, существовало ли Зазеркалье, но подсознательно опасался встречи с ним. Он избегал зеркал, а вот теперь смело бросает им вызов.       Сергей взглядом возвращается к отражению и ощущает, как ледяной ужас охватывает его, посылая новую толпу мурашек. Кровь застывает в венах, как и синие глаза, замечающие, что зрачки в зеркале горят ядрёным жёлтым цветом. Он не успевает вскрикнуть, как пузырёк падает на пол, а таблетки рассыпаются. Оно наклоняет голову, и Разумовский явственно слышит хруст шеи. Он понимает, что забрёл настолько глубоко за грань собственного сумасшествия, что теперь самые потайные его кошмары воплощаются наяву.       Сергей неосознанно пятится назад, когда Оно расправляет объёмные крылья и несколько чёрных перьев летят непонятно куда вниз. Глаза продолжают гореть жёлтым, и они слепят Разумовского своей насыщенностью. На лице расплывается зловещая ухмылка, и двойник не предпринимает пока никаких действий, не прекращая вселять страх внезапностью. Сергей не знает, как реагировать на безобразное и искажённое воплощение собственного отражения.       Но страх, поднимающийся по пищеводу, расползается в нём, как в далёком детстве. Ему настолько страшно, что сложно сделать глубокий вдох и опустить взгляд. Он не спеша нагибается, пытаясь пальцами нашарить таблетку и одновременно успокоить дрожь. Сергей поднимает голову и жалеет в ту же секунду.       Оно стоит совсем близко к зеркалу и смотрит так пронзительно, что липкий ужас загребает в свои лапы всё быстрее и быстрее. Разумовскому кажется, что тяжёлое дыхание раздаётся прямо сзади, в затылок, и он боится обернуться. Оно не отнимает взгляда, и Сергею думается, что перед ним статичная картинка. От статичной картинки Оно отличает редкое шевеление перьями.       Двойник находится чересчур близко, и Разумовский точно помнит, что он находился дальше. Непредсказуемость пугает, из-за чего кожа покрывается очередными мурашками, устроившими себе настоящую пляску на его теле. Настоящий кошмар наступит, если Оно двинется. Он не знает, почему молча стоит и наблюдает, не торопится что-либо предпринять. Лишь вздрагивает, ощущая, как непривычно и едко отпечатываются произнесенные слова на коже. — Выпусти меня, Серё-о-о-ожа, — мурлыкает Оно, растягивая гласные. Сергей судорожно пытается делать вдохи и всё-таки поднять чёртову таблетку. — Выпусти меня… — он не собирается внимать возгласам пустого существа, которое нарисовало его воображение. У тебя же никогда не было живой фантазии? Он разрешает себе дерзость проигнорировать его. Оно это приходится не по душе. — Выпусти меня, сукин ты сын!.. — тон его голоса мгновенно меняется, и теперь в нём прослеживается злость, которая вызывает напряжение, ощутимо повисшее в воздухе. Просьба двойника остаётся без ответа. — Кто ты? Кто я? Что, чёрт возьми, происходит?! — Сергей не сдерживается и впадает в истерику. Самый что ни на есть настоящий ужас пробирает до костей. Его терзает неконтролируемая дрожь. Оно это, кажется, лишь веселит, потому что на его губах выступает нелепая улыбка. — Чтобы понять, чего хочет Птица, сначала нужно выпустить её из клетки. Выпусти меня, Серё-о-о-жа, — продолжает завывать Птица, раздражая своим хрипловатым и вкрадчивым голосом. Оно замогильно и скрипуче произносит букву за буквой, заставляя Сергея сжать уши ладонями, чтобы не слышать. — Прекрати! — на секунду воцаряется загробная тишина, после которой раздаётся грохот. Разумовскому кажется, что Птица выбрался самостоятельно, и теперь его ждёт жестокая кара. Птица не выбрался, но настойчиво барабанит руками по твёрдому стеклу. — Выпусти меня! Выпусти меня! Выпусти! — Оно кричит, не оставляя попыток разбить далеко не хрупкое стекло. — Перестань! Перестань! — в тон ему отвечает Сергей, затыкая уши сильнее и не выдерживая собственного безумия. Всё превращается в абсурдный сон. — Твоя человеческая оболочка слаба без меня! Выпустив меня, ты сможешь продолжить жить! Я скажу тебе, кто ты! — Птица берёт за живое. Разумовский не верит, стискивая пальцы до красноты, чтобы не слышать вопящего крика, который всё равно глухо пробирается в барабанные перепонки. Сергею хотелось бы плакать, но слёзы давно высохли.       Он желает одного: прекратить эту пытку. Отражение, не принадлежащее ему, сводит с ума. Крики, срывающиеся на шёпот, когти, царапающие стекло по ту сторону, не позволяют очнуться в другой реальности. Разумовский резкими движениями подходит к зеркалу, настроившись решительно. Он разбивает зеркало кулаком, не обращая внимания на ухмыляющегося и явно довольного Птицу, на кровоточащие и саднящие костяшки.       Сергей не обращает внимания на осыпавшиеся осколки стекла, которые больно впиваются в голые ступни. Он бьёт наотмашь несколько раз, чтобы физическая боль смогла притупить внутреннюю. Разумовский берёт длинный осколок и, сделав глубокий вдох, быстро, чтобы не передумать, вонзает его в стоящего перед ним Птицу.       Он ударяет много, часто, проникая остриём всё глубже, пока не осознаёт, что не слышит криков, не ощущает сопротивления или чужого присутствия. Махи крыльями не вызывают прохладу, а жёлтые глаза не освещают всё вокруг.       В ту же секунду Сергея пронзает чудовищная боль. Из его рта начинает течь кровь, и он непонимающе переводит взгляд на кафель, на окровавленные осколки стекла, на босые ступни, запачканные багровой жидкостью. Тело непроизвольно бьётся в конвульсиях. Разумовский касается того места, где больше всего чувствуются болезненные ощущения. В области живота течёт кровь, которой он пачкает пальцы. Он подрагивает, кажется, только сейчас осознавая, какая реальность на самом деле настоящая.       Кровь каплями стекает на кафель. Сергей держится рукой за кровоточащую рану. Немая растерянность и мучение застывают в его глазах, не успевая расползтись по всему телу гадко шипящими ужами. Разумовский падает на пол, и в его голове горит красным единственная мысль.       Он наконец-то понял, кто он.