Кроссовки

      Прохудившиеся кроссовки требовали каши. Правая почти разинула свою пасть в немом крике, но я раз за разом закрывал ей рот: щедро сдабривал клеем, давил пальцами и ощущал смутную вину, когда ее рот смыкался. «Очеловечивать вещи — нездорóво», — сказал мне как-то психиатр. Я коротко кивал в ответ, опуская взгляд на ступни. Эти кроссовки марки «Безызвестная Хуйня» со мной уже третий год. Необычайно долгая жизнь для такой рухляди, к которой я чувствовал ту самую нездоровую привязанность. Я обещал их выкинуть. Выкинул ли? Нет, они всё еще пытаются кричать, я всё еще пытаюсь всеми силами продлить их жизнь.              Заброшенный киоск с покосившейся на нём табличкой «Прокат видеокассет» смотрел на меня зияющими глазницами; сквозь выбитые окна можно рассмотреть пустые стеллажи, на которых кто-то оставил пустые банки из-под пива. От этого киоска, по-хорошему, давно пора было избавиться. Марбург — город зданий-лиллипутов; он и без того не пестрил яркими неоновыми вывесками, но наличие такой древности даже для него было слишком.              Я сидел на поваленном дереве и безбожно дымил. Понял, что «безбожно», когда после пятой сигареты меня закономерно начало тошнить. Шел второй час ночи, когда я упёрто достал шестую. Казалось, что если вырвет, то станет легче. Мне вообще много что казалось. Что кроссовки несут в себе сакральный смысл, что с киоском у меня глубокая эмоциональная связь, что вот-вот, еще одна затяжка, и я уйду, потому что так сильно ждать чего-то — унизительно. Решив, что ровно в десять минут третьего я встану, решительно набираю в легкие побольше морозного воздуха вперемешку с горьким ментолом. От него сердце начинает прыгать, словно на батарейках «Дюрасэлл».              В его походке больше жизни, чем во всем этом унылом городе. Приклеенный к земле взгляд отдирается с ощутимым хрустом. Вот он, размахивает каким-то цветастым пакетом, как чертова Красная Шапочка, и идет так, словно к гравитации у него какая-то личная неприязнь — я не уверен, что вижу, как его ноги вообще касаются земли. В такие моменты я всегда не знаю, как реагировать. Поднять приветственно руку еще до того, как он подойдет? Сказать «привет» тогда, когда он с довольным до невозможности лицом окажется прямо передо мной? Может, нам уже и вовсе не нужны приветствия? Венти, словно почуяв прогорклый запах моей неуверенности, останавливается, вытягивается пружинкой и начинает активно махать. Вяло обеспокоившись тем, что он взлетит, приходится обозначить свое присутствие коротким взмахом руки в ответ. Его это удовлетворяет, и он продолжает свой путь.              — Это просто какой-то ужас, — начинает он жаловаться сходу, — представляешь, не услышал будильник! Я еще, как порядочный, специально поставил невозможно агрессивную песню, а она не сработала. Если бы можно было куда-то пожаловаться, я бы пожаловался. Долго ждал? — Венти усаживается рядом, стаскивает с плеча рюкзак и смотрит в глаза.              Мы познакомились несколько месяцев назад. Мороз тогда был более милосерден к чужим носам и щекам; он хранил красную краску в карманах, не спеша демонстрировать свои художественные способности на коже. Венти проходил мимо. Я малодушно подумал, что это какой-то фрик. Их полно в том же Берлине. Яркие, нелепые, они не стеснялись надевать розовые колготки, громко петь только что сочинённые песни и выглядели до сблёва свободными. Чужая свобода меня раздражала. Я грохотал цепями стереотипов, презрительно морщил нос и проходил мимо, скрывая свой интерес. В тот раз было так же. В двенадцатом часу ночи он появился на улице фонтаном из красок: кислотно-зелёная толстовка, куча фенечек на руках и дурацкие резиночки в дурацких косичках. Моя внутренняя серость пугливо сжалась где-то в пятках, я поспешно отвёл взгляд. Хотелось подумать о чём-то обидном, колком, звучном, чтобы пнуть свой неуместный, но уже знакомый интерес под дых. Венти, словно почуявшая страх собака, замер и направился к поваленному дереву с хитрющей улыбкой. С такой улыбкой, наверное, совершают детские шалости, но точно не подходят к пьяным парням около заброшенных киосков. На вид ему было не больше двадцати, я склонялся к тому, что возможно он вообще школьник.              — Классная футболка! — крикнул он неприлично громко. Мы с киоском были недовольны, потому что обычно коротали время в многозначительном молчании. — Тоже любишь Guns N`Roses?              Я рассеянно опустил взгляд вниз. На тот момент я уже долго не смотрелся в зеркало и надевал то, что первое выпрыгнет в руки из шкафа. Помятая, с выцветшим и потрескавшимся принтом футболка в последнюю очередь подходила для того, чтобы завязать знакомство. Мне показалось, что он издевается.              — Нет.              — Не понравилось? — участливо спросил он и направился ко мне. — Или просто не слушал?              — Не слушал. Это не моя футболка, — зачем-то ответил я.              — Так это вообще блестяще! — воодушевленно заявил он. — У меня есть теория, что футболки — как волшебные палочки.              Я начал всерьез думать о том, что он полоумный.              — Волшебные палочки? — кисло переспросил я.              — Ага-ага. Сами выбирают себе хозяина. Как в Гарри Поттере. Смотрел Гарри Поттера? — после того, как я настороженно кивнул, он продолжил, присаживаясь рядом и по-хозяйски закидывая ногу на ногу. — Я обожаю магазины поддержанных шмоток. Многие скажут: «Венти, это потому что у тебя нет денег», но я вот что тебе скажу, были бы они у меня, я бы все равно отоваривался там. Ты такой идешь, — он сощурил глаза и вытянул вперед руку, будто что-то сканируя, — и чувствуешь. Я не знаю, как описать, у тебя бывало такое, что тебе хочется идти куда-то без особой на то причины? Нет? Ну, короче, у меня бывает. Я думаю, что футболки сами нас выбирают. Раз тебя выбрала чужая футболка, это всё не просто так. В мире вообще ничего не бывает просто так, даже футболки.              — М-м, — неоднозначно выдал я, думая, что разговор закончен. Я привычно отвёл взгляд в сторону, к кроссовкам. Они совершенно безучастны к моему смятению, разве что правая снова начинает раскрывать рот.              — Хочешь послушать? — вдруг спросил он.              — Что? — не понял я, запутавшись в разговоре о футболках.              — Тут где-то есть невидимые люди в черном, которые каждые три секунды обновляют тебе память? — он беззлобно рассмеялся, очевидно довольный своей шуткой. — Guns N`Roses. Хочешь послушать?              — Нет.              — А если я спою?              — Тем более нет.              — Почему?              — Слушай, — не выдержал я. — Отъебись, а?              — Ты грустно пахнешь, — не моргая сказал он, а я откровенно стушевался. Это какой-то деликатный эвфемизм? Пусть я и не выливал на себя литры одеколона, но всё же исправно мылся, и ничего грустного в своем запахе не находил. Заметив мое полное смятения лицо, он замахал руками. — Не-не-не, пахнешь не физически, а как-то... на эфемерном уровне.              — Ты обдолбан, да? — почти жалобно поинтересовался я. Для моего пьяного мозга это было слишком, он еще со скрипом пытался соотнести футболки и волшебные палочки из Гарри Поттера.              — Может быть, — с неуместной интригой протянул он. — А может и нет. По тебе вот точно видно, что ты в дрова.              В ту ночь он всё-таки спел. Вытряс из меня имя и, помахав рукой, отправился дальше по своим волшебным делам. У меня не было никаких доказательств, что его существование не представляло собой плод моего оголодавшего по человеческому общению сознания. Когда темнота улицы утащила его в неизвестность, я снова обратился к своим кроссовкам и нахмурился. Что это было?              Меня раздражало то, что на следующий день я не мог думать ни о чем другом. В моей жизни, состоящей из дома и редких походов к психиатру, не было красок. Серость стабильная. Серости не надо думать, не надо подстраиваться, серость сливается с тусклым осенним небом, и мне этого было достаточно. Никто не спрашивал меня, нуждаюсь ли я в красках, поэтому я почти злился, что этот, в зелёной толстовке (я запомнил его имя, но из принципа не называл даже в мыслях), взял и потряс кистью, разбрызгивая в стороны акриловые капли. Акрил хуёво отстирывается, это я тоже знаю. Весь последующий день я отковыривал его от себя, а потом лениво смотрел старые записи концертов Guns N`Roses, зажав в губах сигарету, но не прикуривая. Курил я только около заброшенного киоска.              А потом мы снова встретились. На нём новая кислотная толстовка, на этот раз фиолетовая, с россыпью кривых звёзд. Ногти окрашены во все цвета радуги, щёки розовые — то ли холод, то ли румяна. Он обрадовался мне так, словно мы — старые друзья, не видевшиеся тысячу лет. Это сбило меня с толку. С чего бы ему мне радоваться?              — Сегодня ты трезвый, — заметил он. — И без своей классной футболки.              — Ага, — содержательно ответил я.              — Хочешь кое-что покажу?              — Не хочу.              — Я знал, что ты так скажешь, но тебе точно понравится, — он уселся рядом и принялся рыскать по карманам. Когда рука провалилась чуть ли не по локоть, я заинтригованно прищурился. Достань он оттуда сейчас велосипед или кастрюлю, я бы ничуть не удивился. — Держи, — Венти положил мне на колени охапку каких-то верёвок, которые при ближайшем рассмотрении оказались фенечками. Черные с зелёным, штук семь, не меньше. — Вот эту, — он поднял особенно уродливую и кривую, — я сам сделал!              — Да что ты?              — Ага. Я только учусь, мне мои сделала подруга. Но нельзя, чтобы она сделала их и тебе.              — Почему нельзя? — я сам не заметил, как начал подыгрывать ему. Сейчас меня интересовало не то, какого чёрта он вообще мне их подарил, а то, что это за новые загадочные правила, по которым его подруге нельзя плести для меня браслеты.              — Она же тебя совсем не знает, — ответил Венти тоном, будто я спросил очевидную глупость. — Как бы она почувствовала, что тебе плести?              Ох, снова он про что-то эфемерное.              — А ты знаешь? — со вздохом спросил я, надеясь загнать Венти в тупик, но он с готовностью кивнул:              — Знаю. Ты любишь старые вещи, закрываешь запястья, если посмотреть на них, куришь вонючие сигареты, не слушал ни разу Guns N`Roses, мало разговариваешь и трёшься ночами в заброшенной части города. Этого хватит как раз для одной фенечки.              На словах о запястьях я машинально потянулся к правому. Заметив мое движение, Венти принялся стягивать с себя браслеты, а затем, сложив руки тоненькими рельсами, показал мне внутреннюю сторону. Там белели тропинки. Тонкие, толстые, давно зажившие. Я растерянно посмотрел в его глаза, только сейчас заметив, какого они цвета. Словно в тигле смешали изумруд и аквамарин, а полученной крошкой посыпали небо.              — Я их тоже обычно стесняюсь, — беспечно сказал он. — Поэтому фенечки и ношу. Но знаешь? С каждым месяцем их всё меньше. Может, тебе тоже попробовать? Сначала закрыть всё, а потом постепенно убирать по одной. Это лучше, чем дергаться от каждого взгляда. Я понимаю, гордиться нечем, но разве есть чего стыдиться? Нечего абсолютно! Ты же не стесняешься своей футболки? На ней тоже были трещинки, ну и что с того?              Я привык, что эта тема — табу. Шрамы на запястьях не татуировки. Никто не ткнет пальцем, не спросит: «А что он значит?». Даже если бы этот кто-то и спросил, это считалось бы верхом бестактности. Праздное любопытство меня всегда отпугивало, дело не только в этих идиотских шрамах. Я элементарно отвык от внимания к себе, а потому старался не отсвечивать. Сделать это азиату в Германии, да еще и в таком крохотном городке — сложно, но серость приходит на помощь. Серая футболка, чёрная ветровка, чёрные джинсы, медицинская маска и кепка. Браво, вы великолепны, окружающие возможно спутали вас с фонарным столбом, поздравляю. Не знаю, хотелось ли мне обсудить эту тему или же запихать ее поглубже в мусорный пакет, истерично утрамбовывая рукой. Венти оказался чутким собеседником. Он, как сейсмограф, уловил, что меня начинает легонько потряхивать.              — Извини. Должно быть, тебе неприятно. Я не подумал. Дурья моя башка. Мне показалось, что тебя это должно успокоить, — он виновато зажевал губу, надломил брови и тихо добавил: — Ты не должен поддерживать разговор, это было очень нетактично. Я вообще нетактичный, но борюсь с этим.              — Всё в порядке. Это было давно, — ответил я, бросив на него беглый взгляд. На его лице ясно читалось облегчение. — Может, лет семь назад.              — А сейчас тебе сколько?              — Двадцать.              — Вау, мы почти ровесники! — он так искренне обрадовался, будто двадцатилетние занесены в красную книгу и встречу с ними можно расценивать, как большую удачу. — Мне двадцать один.              Так завязалась наша странная дружба (?) с Венти, которому двадцать один. На самом деле, спустя пару недель я знал о нём столько, что вместо фенечки вполне смог сплести бы приличный шатёр. Знал, например, что он бросил университет, сам родом из Франкфурта и сейчас путешествует по Германии. Он совершенно не стеснялся того, что беден как церковная мышь, аргументируя это тем, что так интересней. «Стабильность — жутко скучно, — заверял Венти, уминая горстями чипсы, попутно протягивая упаковку мне. — Наверное, звучит так, будто я пытаюсь оправдать собственное нищебродство, но я правда не тоскую по деньгам. Их у меня никогда не было, а значит, скучать по богатому себе я не могу. Я скучаю по счастливому себе, а не по богатому»              Он не стеснялся говорить откровенно. Эта откровенность оглушала, орала в ухо, я пытался закрыться, но в итоге просто сдался, пропуская ее через себя. Она оказалась не такой страшной, как мне почудилось сначала. Обо всём он говорил так по-домашнему просто, что над нами не было никакого тяжелого облака. Я мало говорил, почти не задавал вопросов и много слушал. Наше время — с двенадцати до двух часов ночи. Он объяснял свои прогулки тем, что у него сбился режим, днём он спит.              «А ты что здесь делаешь ночами?» — спросил как-то он. Я уклончиво пожал плечами в ответ.              «Нравится киоск, — отвечал я с некоторой опаской. — Мне кажется, у нас с ним много общего»              «Я тоже так думаю», — серьезно согласился Венти, даже не думающий смеяться над моими словами.              Я не Лис, да и он не Маленький Принц. Меня не надо приручать. Венти из раза в раз умещался на одном и том же месте, оставляя ровно столько пространства между нами, чтобы поместился еще один человек; несмотря на это, мне казалось, что каждый день он садился всё ближе. Ближе, ближе, вот уже впритык, вот он распахивает мою грудную клетку, пытается втиснуться туда и нисколько не разочаровывается, что места там на один цветочный горшок — я заботился только о неизвестном мне цветке. Он стоял на подоконнике, а я периодически его поливал. Цветок даже не мой, бывшего хозяина комнаты.              — А как его зовут? — полюбопытствовал Венти. — Цветок твой.              — Не знаю, зелёная поебень, — равнодушно отозвался я. — Даже не цветёт.              — Я не про название, — он замотал головой. — Ты что, не дал ему имя? Тогда понятно, почему не цветёт. Домашним цветам, как и животным, нужна ласка и забота. Ты просто его поливаешь?              — Да?.. — я ответил с вопросительной интонацией, потому что почувствовал себя глупо. — Ну, назову Рексом, — неловко почесав висок, я отвернулся. Венти залился хохотом, лупя себя по острым коленкам:              — Рексом так Рексом! Так вот запомни, чтобы цветок зацвёл, с ним нужно разговаривать. Говорить приятные вещи. Чем больше, тем лучше.              — А как же кофе в постель, поцелуи на ночь? Может, давай я сразу ему хату свою отдам? — предложил я, но Венти искромётной шутки не оценил.              — Говорить приятные слова каждый день гораздо сложнее, чем отдать квартиру, я понимаю, — он сказал это без саркастичной шутливости, мне стало стыдно за свой тон. — Скажешь мне, когда он зацветёт?              — Вдруг он вообще не цветёт?              — Тогда я тебе подарю тот, что цветёт. Будут вместе с Рексом зависать.              Так я понял, что у него какие-то долгосрочные планы на мое общество. Он, как ушлый партнёр, словно перевозил в мою душу по одной вещи, надеясь, что скоро перетащит туда всё свое барахло окончательно. Вот сказал, что нам надо как-нибудь сходить на каток, который в другом конце города. Вот предложил посетить рождественскую ярмарку, когда станет холоднее. Я говорил блеклое «можно», делая вид, что мне всё равно, но в глубине души успокаивался — я вижу его не последний раз. Он ещё не подарил мне цветок, который цветёт. Мы еще не отморозили задницы на катке.              Впрочем, никаких обещаний мы друг другу не давали. Более того, не знали ни номера, ни адреса друг друга. Он разве что обронил как-то, что улица Вильгельм-Хольц от него в двух шагах, и он любит ходить в местную кофейню, если завалялась пара евро.              В одну из ночей он притащил вязаную сумку в форме коровы.              — Классно. Очень похоже, — я покрутил ее в руках, не совсем понимая, как еще комментировать бесформенное нечто с глазками.              — Ага! Сам связал.              — Я не сомневался.              — Обожаю лягушек.              — Это лягушка? — ужаснулся я. Уродливая тварь в моих руках и на корову была похожа с большой натяжкой. — Почему пятнистая?              — Тебе не нравятся пятнистые лягушки?              Мне было так похуй на пятнистых лягушек, что все пятнистые лягушки мира расплакались бы от моего отношения. Я сам не знаю, почему с лёгкой улыбкой ответил:              — Нравятся.              У Венти красивый голос. Он иногда поет тихонько какие-нибудь лиричные песни. Вытягивает ноги, запрокидывает голову и из его рта вылетают мелодичные искры. В такие моменты он смотрит на небо, я — на него, что, впрочем, одно и то же. Только небо, в отличие от него, может наскучить. Когда он заканчивает, то разворачивается ко мне и нетерпеливо задает один и тот же вопрос: «Ну как?». Я говорю один и тот же ответ: «Мне нравится». Я скуп на слова, моя фантазия — ящик с инструментами для ремонта. У него — разноцветная коробочка, совсем как его карманы. Выглядит маленькой, но на самом деле там бесконечность с летающими в ней гитарами, книжками про приключения, фенечками и фантиками от конфет.              Мы никогда и ничего друг от друга не требовали. Не договаривались встретиться в определенный день, не давали пустых обещаний, не вешали на себя социальные статусы. Мы не друзья, не знакомые, не возлюбленные. Мы существуем друг для друга в строго определённый промежуток времени и растворяемся с первыми лучами солнца в золотистых пылинках.              Да, я не Лис, а он не Маленький Принц, но я чувствовал, что становлюсь домашним, разбалованным. Я уже понял, что его язык любви — подарки. Он заваливал меня маленькими приятностями, словно школьник, пытающийся ухаживать за требовательной старшеклассницей. Почти всё он делал сам. Нелепые колечки, забавные подвески, самодельные стикеры на ноутбук, он тащил мне всё, как сорока в свое гнездо.              — Это мне? — удивленно спросил он, принимая небольшой пакет. Хотелось съязвить, сказать «нет» , но вместо этого я молча кивнул. Обычный брелок с розовощёкой лягушкой. Увидел на противоположной стороне улицы, когда выходил от психиатра. — Правда? Я могу взять? Тебе не жалко? — он трепетно обхватил лягушку обеими руками и посмотрел на меня так, словно я и правда могу выхватить её из рук и запихать обратно в пакет. Боги, неужели я создаю такое впечатление?              — Это всего лишь брелок, — сконфуженно ответил я. — Чему ты удивляешься?              — Я думал, я тебе совсем не нравлюсь, — откровенно признался он.              — Ёбнулся, что ли?              — Вот поэтому я так и думал!              — Да не в этом дело, — я нахмурился. — Я сюда каждый день прихожу, по-твоему, зачем?              — К киоску своему, покурить, поплакать, просто посидеть! — воскликнул он обиженно. Я замер. Сколько времени я уже хожу сюда не из-за киоска? — Почём я знаю, зачем ты сюда приходишь? Ты же как черепашка. Чуть что — голову в панцирь.              Обычная истина дошла до меня с опозданием: люди — диво-дивное — не умеют читать ни мои мысли, ни мои намерения. Раньше меня это не беспокоило, оно и понятно. Я ведь ни с кем не общался. Но сейчас проблема шлёпнула меня по носу черенком грабель, на которые больше наступать я был не намерен. Как должен был Венти понять по моей мрачной роже, что мне приятно его общество? И если с рожей своей я, по понятным причинам, уже ничего сделать не мог, я мог как минимум перестать принимать его внимание как должное. В следующий раз я принёс сладкую газировку со вкусом жвачки. Венти упоминал, что пьёт эту приторную мерзость, но ему лень тащиться на другой конец города, где её продают. Он радовался так, будто ему преподнесли в дар эликсир бессмертия. Только он дёрнул банку за кольцо, как она зашипела словно взбешенный кот. Венти перепачкал руки в недовольной жидкости, поймал губами пену, подавился ей и, судя по звукам, чуть не умер. Газировка пошла носом. Я не сдержался и прыснул в сторону.              — Я был на волоске от смерти, а ты смеёшься, — с притворной укоризной сказал он, вытирая губы. Его глаза вмиг сделались хитрющими. Он поставил банку на пол, растопырил пальцы и схватился невозможной липкостью за мои руки. Я чертыхнулся.              — Венти!              — Теперь найти воду — наша общая проблема, — сказал он, обворожительно улыбаясь и поднимая руки ладонями ко мне, словно защищаясь. Я обреченно вздохнул, но только для вида. Он впервые прикоснулся ко мне, и я понял, что он в самом деле настоящий. Живой такой, тёплый. Я давно не прикасался к людям. В маленьких городах исключается жизненная необходимость в транспорте, за полтора часа можно дойти до любого уголка города, поэтому даже столкновение плечами было так давно, будто жизнь назад.              — Извини, тебе не нравится, когда тебя трогают? — взволнованно спросил он, а я неприлично быстро ответил:              — Всё в порядке. Просто руки теперь липкие.              — Хочу пошутить, — заявил он.              — Не надо.              — Сейчас пошучу.              — Нет.              — Но правда очень хочется, — жалобно протянул он, а я возвёл глаза к небу. Далее последовала ужасная шутка про мастурбацию. Такая несмешная, что я взорвался гомерическим хохотом. Он наверняка подумал, что меня смешат шутки ниже пояса, но на самом деле меня рассмешило его гордое лицо. Очаровательно.              — Я не гей, — сказал он в нашу следующую встречу.              — Блестяще, — неоднозначно отреагировал я, прикуривая. — Устроим вечеринку?              — Я бисексуал, — добавил он и как-то странно на меня посмотрел. Я подавился дымом.              — Что?              — А ты?              — Не знаю, — отмахнулся я. — Не задумывался.              — Так кто тебе нравится-то?              — Сигареты.              — А вот Фрейд бы на это...              — Так, Венти, не начинай.              Я никогда не задумывался о своей ориентации, потому что мне никто не нравился в том самом смысле. Магическом, химическом, и бог знает каком ещё. Я мог оценить внешность человека, возможно был бы не прочь переспать, но настоящее влечение, на том самом трогательном уровне? Не помню. В начальных классах была девочка. Пока все хрустели чипсами, она с деловым видом доставала из контейнера с цветочками куски мела и с упоением их грызла. Были у меня к ней какие-то тёплые чувства, которые заставляли таскаться за ней по пятам. Возможно, моя ориентация — людисприпиздьюсуал. Тогда это многое объясняет.              — Боишься будущего? — спросил как-то он.              — А ты? — я не хотел отвечать на этот вопрос. Мне казалось, что страх перед будущим такой же естественный, как страх перед смертью.              — Не-а, — он перекатывал во рту лимонный леденец. Пахло вкусно. — Как можно бояться, когда не знаешь, что там?              — Так поэтому оно и страшное, — хмыкнул я. — Ты не знаешь, что там.              — Давай, опиши свое самое страшное развитие событий, — он повертел пальцем, будто подгоняя меня. — Боишься смерти?              — Не знаю. Наверное, нет. Боюсь того, что будет до нее, — Венти этот ответ не устроил. Он смотрел своими невозможными глазами прямо на меня и еле дышал. Я даже не слышал цоканье леденца. — Боюсь, что всё останется, как прежде, — признался наконец я. — Знаешь, ни образования, ни работы. Только покорёженная менталка и поддержка государства. В итоге я, наверное, помру в пустой квартире с осознанием, что проебал жизнь. Будущее неизвестно, но я боюсь того, что за этой плотной черной занавеской скрывается какая-то тварь.              — Когда не осталось ничего, легче начинать сначала, — сказал Венти. — Ну, допустим, тебе условные тридцать пять, ага? — я кивнул. — У тебя нет работы, нет образования и ты не знаешь, что делать. Ты — чистый лист, ни гроша за душой, представил? Так вот... предлагаю уехать в деревню. Или приобрести домик в лесу. Какой-нибудь вообще страшный, в котором даже черти бы не жили.              — Зачем? — устало поинтересовался я. Этот разговор мне не нравился.              — Как зачем? Потихоньку-полегоньку завели бы хозяйство.              — С кем?              — Со мной, балда, — говорит он как само собой разумеющееся. — Ну смотри, — принялся объяснять мне он, как конченому идиоту. — Если у тебя совсем ничего не осталось, значит и людей в том числе. Значит, у тебя нет ни девушки, ни парня, ни той девчонки, которая ела мел. А я же в любом случае останусь.              — Не говори глупостей, Венти, — мне вмиг стало страшно. Нас связывает только два часа в день, а сейчас он буквально говорит: «Я буду рядом. Безусловно и несмотря ни на что». Страшно не от того, что он сказал, а от того, что я почти поверил. Мне нельзя.              — Да почему глупости-то? — возмутился Венти. Он, дуралей, подумал, что мне не нравится идея перебраться в лес и разводить там кроликов с коровами и начал торопливо объяснять. — Заведём птиц для яиц, корову для молока. Какие-никакие финансы у нас точно будут! Даже если у тебя нет — у меня да. Я уже откладываю на чёрный день, так что об этом можешь не беспокоиться. Конечно, тебе может не понравиться мое соседство, зато не в пустой квартире, верно? По мне не скажешь, но я очень деликатный сосед! Оставляю место для личного пространства, не лезу слишком уж сильно. Ну, может, несколько часов в день?.. Не всё сразу будет получаться, но разве ж что-то сразу получается? Ну, как? Не так уж и плохо?              — Это нереалистично.              — А что реалистично? То, что ты умрёшь в одиночестве и ничего за всю жизнь не изменится? — он приподнял бровь. — Смотри, я исправил самый страшный исход будущего.              — С чего ты взял, что мы будем так долго вм... общаться?              — А с чего ты взял, что ты умрешь в одиночестве? Вот оттуда и взял, из головы своей, — он постучал указательным пальцем по виску. — Если ты не веришь, что я останусь с тобой так долго, то... не бойся будущего хотя бы, пока я рядом? Я честно не дам тебя в обиду.              На нём была розовая толстовка, а еще серёжки в виде миниатюрных ловцов снов. Они раскачивались от ветра, только вот поймали не сны, а мое сердце. У него на щеках нарисованы облака и звёздочки, я уже давно привык, что лицо для него — всё равно что холст. Там побывали и лягушки, и цветастые пластыри, и посыпка, как у пончика. Не знаю, красился ли он так же и днём или просто не стеснялся меня. Оба варианта меня восхищали.              — Тебе что больше нравится? Закат или рассвет? — спросил однажды Венти, задумчиво смотря на подмигивающий нам фонарь.              — Закат. Небо красивое, — я сразу объяснил причину, потому что уже привык, что Венти не устраивают односложные ответы. — Не люблю солнце. Мне приятно смотреть, как оно, наконец, сваливает.              — А мне нравится рассвет. Мне кажется, ему постоянно грустно.              — Рассвету? — после недолгой паузы уточнил я. — Почему?              — Мало кто его встречает. Мне кажется, закат и рассвет — как два брата. Один популярный, с ним многие ходят за ручку, а второй — одинокий. Когда приходит он, то людей на-амного меньше, как думаешь? Вот когда ты последний раз встречал рассвет?              — Не помню.              — Вот-вот, а он ведь приходит! Давай как-нибудь вместе встретим?              — Давай.              Произошло страшное. Вместо того, чтобы просто бояться будущего, я начал бояться будущего без Венти. У страха появилась форма, содержание. За чёрной плотной занавеской теперь не хтоническое нечто, а нечто очерченное и обоснованное.              В день, когда я пришел с полной решимостью взять его номер, он не появился. Не появился и на следующий день. Через день тоже. Я ожидал прилив боли, но вместо этого не почувствовал ровным счётом ничего. «Должно быть, я ему надоел», — в голове всё было закономерно. Мы же с ним разные совсем, с Венти. Возможно, всё наше общение держалось на том, какой он необычный на фоне обычного меня.              Исключительно по привычке я ходил к тому самому киоску, курил пару сигарет и уходил снова. Этот киоск мне больше не нравился. Теперь он напоминал мне не себя, а напоминал о нём. Тыкал туда, где должна быть рана, спрашивал: «Больно?», а я отвечал, что не больно и не врал. Больно не было, было пусто. Бесцветно. Обычно. Точно не больно. Я подозревал, как должен себя чувствовать. Пускай я и не был фанатом кинематографа, кое-что всё же видел: монотонная грусть, тоска, щемящее чувство в сердце. Это ведь я должен испытывать? Почему же не испытывал? Даже обидно.              Вернуться к «прежней» жизни было довольно просто, потому что Венти занимал всего пару часов времени в день. Всё оставшееся же время я глотал таблетки, спал, просыпался, чтобы попить воды, тащился к киоску, испытывая к нему смазанную неприязнь. Но не ходить туда... не ходить туда я не мог. Даже самому себе боялся признаться, почему именно.              Я тогда пошел закупаться в ближайший супермаркет. Мне немного нужно: полуфабрикаты, энергетики, несколько пачек сигарет на неделю. Возле стеллажа с напитками я затормозил и спустил с себя маску, уставившись перед собой. Та самая сладкая газировка со вкусом жвачки. Теперь ее начали завозить не только в конец города. Видимо, гастрономических извращенцев становится всё больше. Потянувшись к одной из банок, я нахмурился и одернул руку. Где-то рядом плакал ребёнок, а мать немилосердно успокаивала его криками. «Зачем тебе именно эта шоколадка, Ульрих? — раздраженно спрашивала она на высоких тонах. — Возьмем другую. У мамы нет времени идти с тобой в другой магазин»              Я рассеянно обвел взглядом магазин, который был готов вот-вот расхохотаться мне в лицо, протягивая полную охапку огрызков воспоминаний. Сладкая газировка, его обожаемые батончики «Сникерс» («Я могу съесть шесть штук за раз! Лицо потом, правда, обсыпает, но зато вкусно!»), чипсы со вкусом креветок, ребёнок с нелепым рюкзаком. С ужасом я понял, что каким-то чудесным образом все звенья скреплены друг с другом и ведут к одному конкретному человеку.              Оставив тележку прямо на проходе, я круто развернулся и пошел домой. Мне всё еще не было больно.              Больно стало на вторую неделю, потому что из эгоистичных мыслей я начал перетекать в навязчиво-тревожные. Загадка моего равнодушия была решена. Прежде я думал о том, как буду без него я, но сейчас впервые подумал, как он будет без меня. Может, заболел? У него, конечно, есть как минимум подруга, но вдруг... вдруг я правда мог бы быть нужен? Не мог же он, в конце концов, просто уехать обратно в какой-нибудь Франкфурт, верно? Надо искать. Только вот где?              Инфантилизм — он не про ношение футболок с персонажами из мультфильмов. Он даже не про наивные мысли и нежелание стареть. Поставь меня и Венти рядом, спроси незнающего человека, кто же из нас конченый инфантил, и человек, наверное, скажет: «Тот, в розовой толстовке и с румяными щеками». Я просто научился мастерски скрываться, а Венти скрывать нечего. Венти ни капли не инфантилен.              Даже сейчас, когда проблема стала очевидна, я не желал брать на себя ответственность. Где искать, если я даже адреса не знаю? У кого спрашивать, если я не знаком с его друзьями? Такой ассортимент отговорок — выбирай не хочу. Всё потому, что я, очевидно, ждал, пока всё разрешится само собой. Венти придет сам. Я случайно встречу его на улице. Мне не будет плохо. Я наивно полагал, что и без моего вмешательства всё будет в порядке. «Не будет», — резюмировал я, откидываясь на спинку кресла. Мне нужно было как минимум выяснить, что случилось.              Я редко выходил на улицу. В основном поздней ночью, потому что маленькие города умирают после девяти вечера, в это время едва ли можно встретить даже случайного прохожего. Впервые за долгое время я выбирался в город не за едой. Закинувшись таблетками и сдвинув козырёк кепки ближе к глазам, я пошёл в сторону улицы Вильгельм-Хольц.              В этой части города обычно людно, улица находилась недалеко от вокзала и остановки междугородних автобусов, поэтому то тут, то там слышен стук колес от чемоданов. От шума тошнит, в глазах плывёт, а сердце хочется выплюнуть в ладони. Мне плохо, но от идиотской сладкой газировки со вкусом жвачки еще хуже, поэтому, вдохнув через нос, я уверенно направляюсь к ближайшей кофейне. Венти там, разумеется, не оказывается, о чём я думал?              — Извините, — обратился я к девушке за кассой. — У вас случайно не покупает кофе молодой человек с косичками? Такими... зелеными на кончиках.              — Венти! — подхватила она и всплеснула ладонями. — Просто душка! Не видела его больше недели, — она перевела взгляд на календарь. — Что-то случилось?              — Да не то чтобы... — уклончиво пробормотал я. — Послушайте, можно попросить вас об одолжении? Когда увидите его, можете передать кое-что?              Девушка была столь любезна, что сказала «можно». Я оставил записку с номером и коротким сообщением, в котором выражаю обеспокоенность его исчезновением.              Венти не написал мне ни через день, ни через два. Было больно.              С тех пор я начал периодически наведываться на чертову Вильгельм-Хольц и брать кофе в той кофейне. Даже поладил с одной из официанток.              Около киоска я торчал чуть ли не до утра, потому что противный голос в голове всё твердил, что мы можем разминуться. Этот же голос намекнул, что можно позвонить в городскую больницу.              Когда я впервые увидел его косички, то подумал: «Дурацкие». Сейчас же, когда он оказался передо мной с короткими, криво остриженными волосами, я мгновенно по ним соскучился. По этим дурацким косичкам. Я вообще, оказывается, очень соскучился. Настолько, что вскочил с поваленного дерева в непонятном для себя импульсе.              — Привет! — он неловко помахал мне рукой и тут же отвёл взгляд. Я же не отрывал взгляда от синяка на его скуле, который просвечивал даже через основательный слой тонального крема. — Соскучился?.. Ты извини, у меня были некоторые... форс-мажорные обстоятельства, а номерами мы так и не обменялись. Злишься?              — Что с лицом? — пытаясь возобновить биение сердца, спросил я.              — Ой, да ерунда! — он взмахнул рукой. — Я в ответ тоже вдарил! Не так, конечно, сильно. У меня, понимаешь, удар не поставленный.              — Кто?              — А что, пойдешь разбираться? — он игриво склонил голову набок и заулыбался.              — Так кто?              — Бывший, — с неохотой отозвался он. — Клянусь, ему тоже перепало! Мы, получается, подрались. Ты не думай, что это было одностороннее избиение. Сяо?..              Я с упадническим вздохом запустил руку в волосы и взъерошил их.              — А с волосами что?              — Ну, одну половину остриг не я, — он нервно улыбнулся. — А вторую уже я. Для симметрии!              — У него что, были ножницы или нож в руках? И ты полез драться? — уточнил я, чувствуя, как внутри всё покрывается толстым слоем льда от запоздалого страха.              — Не-не-не, я что, совсем глупый? Это было в разные дни. Сяо, всё правда в порядке, я не...              Я порывисто притянул его к себе за руку и обнял. В классическом понимании объятиями это назвать сложно — я вцепился так, что в какой-то момент боялся услышать хруст костей. У меня аритмия, онемение в конечностях и все признаки инфаркта. Сердце крошит рёбра, в горле верблюжья колючка, которую не получается протолкнуть вглубь. Снова больно, но уже по-другому. Я так давно не испытывал вообще ничего, что оттенки боли воспринимаются благословением.              Мы, оказывается, практически одного роста и обнимать его поразительно удобно. Можно уткнуться носом в его плечо, пахнущее чем-то карамельным. Одной рукой он обнимает меня в ответ, второй гладит по волосам.              — Извини, — тихо пробормотал он. — Нужно было попросить кого-то сказать тебе. Волновался?              — Волновался.              — Прости, — снова повторил он.              — Прекрати, тебе не за что извиняться.              — Знаешь, я до этого думал, — начал Венти, — что если обниму тебя, то ты мне врежешь. Ты кажешься очень нетактильным.              — Я нетактильный, — пробормотал я давно устаревший факт. — Но ты можешь меня обнимать.              — Правда? Но я же не ем мел!              После того, как я, наконец, выпустил Венти из объятий, я потянулся к карману джинсовой куртки и достал оттуда ту самую отвратительную газировку.              — Откуда ты знал, что я сегодня приду? — удивился он.              — Я не знал. Просто носил с собой. На всякий случай.              Меня снова обдало запахом карамели.                            Сейчас он жалуется на то, что будильник его не разбудил, а я впервые не смотрю на свои кроссовки.              — С-я-о, — он машет перед моим одухотворенным лицом обеими руками. — Долго, спрашиваю, ждал?              — Долго, — не вру я. — Поэтому нужно было встретиться днём. Выглядишь жуть каким заспанным. Это что, все твои вещи? — я с недоверием смотрю на рюкзак с пакетом.              — Это р-и-т-у-а-л, Сяо, — Венти страшно округляет глаза. — Это же так символично! Мы всё это время виделись только возле этого киоска, но впервые увиделись здесь, чтобы встретить рассвет у тебя. Нельзя перебраться в точку Б, минуя точку А, — он пальцем показывает, видимо, путь этого ритуала. Я мог бы поспорить. Ничего страшного в том, чтобы сразу перебраться в точку Б, я не видел, но если Венти так спокойнее, то ладно. Другое дело, что я чуть не умер от страха, пока ждал его, но Венти это знать необязательно. — Нет, есть ещё два чемодана, но их завезёт парень подруги уже по адресу. Сейчас я почти налегке. Кстати! Я получил, — он показывает мне записку, которую я оставил в кофейне, а сам широко улыбается. Я почти вижу, как он размахивает хвостом из стороны в сторону, будто довольный японский хин. — Спасибо, что искал меня.              — Ерунда.              — Не ерунда, — настаивает он. — Я знаю, почему ты здесь только ночью. Знаю, что тебе не нравится солнце. И люди. Но ты всё равно пошёл меня искать, для меня это важно. Поэтому просто скажи «пожалуйста, Венти» или «ради тебя что угодно, Венти».              — Пожалуйста, Венти.              — А теперь не закатывай глаза, когда это говоришь.              — Пожалуйста, Венти.              — Чуть больше чувств, экспрессии!.. Шучу-шучу, не делай такой вид, мне всё нравится! Ты самый лучший пожалуйста-говоритель, честно-честно!              Недовольная маска не задерживается надолго на лице, уголки губ складываются в умилённой улыбке. Я вообще последнее время неприлично много улыбаюсь, и я рад, что Венти не акцентирует на этом внимание. Поразительное дело, в нём каким-то образом соседствовали самый беспардонный и самый чуткий человек из всех, кого я знал.              — Пойдём? — предлагаю я после нескольких сигарет, дым от которых выпускал исключительно в сторону.              — Надо отпустить уже эти кроссовки, — вдруг замечает Венти и легонько толкает ногой мою ногу. — Старая обувь всё время хочет идти назад, где она была новенькой и красивой.              Это не обувь. Это я.              — Ты прав. Давно пора, — не хочется даже спорить.              — На выходных купим тебе новые. Изумрудные! Тебе пойдет.              Мы поднимаемся с поваленного дерева, а я смотрю на киоск с чётким осознанием, что больше сюда не приду.              В этот раз темнота улицы проглотила нас обоих.