Отлитый из звёзд

— Смотрите сами. Никто не собирается ломить цену, — риелтор мягко улыбнулся. Всё равно вышло по-акульи, а Джонатан Эштон всегда был осторожен с торгашами. Вложить деньги в покупку дома — это серьёзный шаг. Но он шёл на повышение, а свой дом в престижном месте придаст необходимый вес. Не то чтобы Эштон был скрягой. Дом сам выбрал хозяев, подкупив и расположением, и необычной отделкой фасада наподобие греческого портика. Дом когда-то очень любили, это почувствовал и Эштон, и его сын. Винсент рядом с крупным длинноруким отцом казался совсем малолеткой, хотя ему уже было восемнадцать. Поднадоевшая хай-скул с сильной командой по регби осталась позади, а впереди маячил необходимый для Эштонов Гарвард. Винсу агрессивный регби был ненавистен. Усугублялось это диктатурой отца и приобщением сына к виолончели. С Виолой Винс в итоге нашёл общий язык и словил первое возбуждение. А вот с регби — нет. Парни напоминали диких бизонов, взрывали зелёное покрытие поля, врубаясь друг в друга, смешивая запахи пота и молодого мускуса. На зрительских скамейках было кому визжать и без Винса. Его назвали гомосеком уже на втором месяце старшей школы, куда он перевёлся из-за перемен в карьере отца. Хотя Винсент ничего такого не демонстрировал. На виолончели играют мужчины с крепким членом, да и таскать тяжёлый инструмент — то ещё упражнение для конечностей. Кто когда-нибудь жал невысокому Винсу руку, тот понимал значение слов «скрытая сила». Но хвастать этим парень не любил. Девчонки в школе проявляли интерес к симпатичному новенькому, но с осторожностью, чтобы не насмехались ребята покруче. Винс был умницей и человеком непустым внутри. Пара друзей-ботанов с характерными чертами лица, пищевой аллергией и астмой, самая некрасивая девушка Эмбер, из тех, что по классике всегда в составе компании неудачников, — этого Винсу для общения хватало. Собственно, Эмбер, осмелев, инициировала первый поцелуй и дала потрогать довольно неботаническую грудь. Винсент сохранил лицо и остался невозмутим. Эмбер понимающе не обиделась и переключилась на очкарика Чарли. С ним всё срослось как нельзя лучше — Винс их с облегчением благословил. Джонатан никогда не говорил с сыном о наличии подружки. Иногда Винсент думал, что отец вообще был против его женитьбы на ком-либо, кроме карьеры или науки. Джонатан делал вид, что придирчиво осматривал заброшенный дом без образцово подстриженной лужайки перед домом и аккуратных кустов по периметру. Цена и в самом деле соответствовала реальному положению вещей. А намётанный взгляд сразу представил, в какую конфетку можно превратить этот участок. Винс смотрел немного отрешённо. Устал от экзаменов и разборок на выпускном, где капитан футбольной команды всё же решил показательно навалять виолончелисту. Шрам над верхней губой презентабельно не выглядел. Джонатан физические выяснения отношений не уважал, но сын взрослел, и нужно было поддержать и его решения. Мужчина пристально посмотрел на Винсента. В его широкой переносице и яркой улыбке, в глубокой черноте глаз и особой лепке скул с трудом угадывались гены умершей в родах красивой мулатки Молли. Джонатан был слишком осторожен, чтобы о нём узнали такое. Любить чернокожую — чуть ли не приговор для делового американца. А прислугой Молли не была. Эштон ей ноги целовал и за плотно закрытыми дверями называл богиней. Маленькая, тонкая, звенящая афроамериканская версия феи Тинкербелл украла сердце сноба и педанта. Пристрастила ходить по дому босиком в расстёгнутой рубашке, хлебом собирать соус с тарелки и трахаться не только в миссионерской позе. За пределами их квартиры Эштон превращался в карьериста и управленца-сухаря. Молли забеременела. Новость прозвучала как гром среди ясного неба, и повёл он себя некрасиво. Но красивая женщина была умной и терпеливой. Джонатан отошёл от шока, и дело было не в воле Божьей, а, скорее, в обмене жидкостями тел. Молли научила смотреть на чёрно-белый мир и видеть другие краски. Её смерть не стала ударом из тех, что сносят, но Джонатан ненадолго потерял сцепление с землёй, а когда пришёл в себя — увидел, какой подарок сделала его женщина. Винс родился светлокожим, едва золотистым, без кудрявых волос и сладострастно полных губ. — Сколько это строение простояло без хозяев? — Эштон бы и в зубы дому посмотрел, если бы были. — Чуть меньше года. — И никто даже не присматривался? — Почему же? Люди часто интересовались из-за низкой цены, но стоило им войти в дом… Пройдёмте, я вам его открою? — Риелтор зазвенел связкой ключей. Внутри запущенность выглядела ещё более угнетающе. Воздух стоял, как в лавке старьёвщика, поэтому Джонатан сразу распахнул пару окон. Мебель была старая, вся обивка — засаленной и в бурых пятнах, часть обоев отошла от стен, часть была исписана. Винсент подошёл ближе и изумлённо приподнял брови. — Стихи и ноты. — Последний жилец получил этот дом от тёти. К миссис Вайлдхолл никаких претензий не было — прекрасная уважаемая женщина. А вот её племянник, или кто он там был на самом деле… На него часто поступали жалобы за шум и безнравственное поведение. — Он был музыкантом? — пришло время Винсенту допрашивать риелтора, пока Джонатан оценивал степень противостояния стен жукам-точильщикам. — Этого я не знаю, молодой человек. Извините. За год родственников и соискателей наследства не объявилось. Кроме того, последний жилец оставил письмо, в котором оставлял дом в пользу города, просил сделать в нём приют для животных. Полагаю, это было написано под воздействием марихуаны, которой здесь было полно. Джонатан нахмурился: новые факты в корне меняли дело. Жилище, как и хозяева, должно было иметь безупречную репутацию у соседей. На втором этаже торопливо завозились. Слух резанули звук ключа, стучащего в замочной скважине, и тихая досадливая брань. Джонатан бесстрашно рванул по лестнице первым, за ним — риелтор. Когда Винсент поднялся, Эштон уже стоял, скрестив на груди длинные руки, а мистер Ллойд отчитывал взломщика: — Это опять вы?! Неслыханная глупость проникать в дом, который выставлен на продажу! Вы обещали, что вернётесь по меньшей мере с завещанием вашего друга, если претендуете на часть его вещей. Помнится, вам предлагалось купить весь дом… — Мне не нужна эта развалюха! — мужчина заметно нервничал. Было видно, что он отчаянно держит себя в руках, чтобы не нахамить. — Мне нужны только вещи, принадлежащие мне по праву. Этим людям они точно не пригодятся и отправятся на свалку. — Позвольте нам самим решать, чем нам здесь воспользоваться, а что — выбросить! — Эштон поджал губы. — Кроме того, это попытка взлома чужой собственности. Вы не боитесь, что мы сейчас вызовем полицию? Незваный гость внезапно пошёл красными пятнами, потом снова побледнел, со свистом втянул сквозь зубы воздух и сорвался: — Да делайте, что хотите! Этот урод мне обещал! Я пришёл забрать свои вещи! Сраный наркоман и ублюдок Джимми пользовался моей добротой, а сосал скверно… — Мужчина впился полубезумным взглядом в лицо парня, застывшего на лестнице. Винсент, несомненно, узнал визитëра, а взломщик внезапно понял, что огласка не сулила ничего хорошего. Он чертыхнулся, давая задний ход. — Я уйду! Приношу извинения за мой срыв… Приношу самые глубокие извинения… Не надо полиции. Поймите, это отчаяние! Сначала умирает близкий друг, потом ты понимаешь, что он всегда тебе только лгал… — глаза мужчины забегали. — Нас никоим образом не касаются ваши личные проблемы. Отдайте ключи от дома и убирайтесь! — Риелтор дождался неохотного кивка Джонатана. — И скажите спасибо мистеру Эштону за его бесконечную доброту. — Спасибо, — скрипя зубами, процедил взломщик и быстро сбежал по лестнице вниз. Глядя ему вслед, в пролëт свесился Винсент. Удивительным был поворот такого душного дня! Новый солист ранее громом прогремевшей, а теперь затухающей группы «Коррозия» Эрик Штейн собственной персоной и без охраны. Но если это Штейн, то… Для людей старшего поколения, отца и риелтора, имя музыканта не имело такого веса, как для Винса. — Кто проживал в этом доме, мистер Ллойд? — уже на бегу спросил парень. — Некто Джеймс Вайлд… Штейна Винс едва догнал. Музыкант уже сел в свою крутую тачку, яростно хлопая дверью, словно это был подержанный холодильник. — Мистер Штейн… — Пацан, ты не вовремя! — огрызнулся тот, растирая лицо ладонью и шмыгая носом. Взгляд его поплыл и расфокусировался. — Можно… автограф? — Винсент поразился собственной наглости. Штейн вскинул воспалённые глаза. — Ты его получишь вместе с новым альбомом, если… Если позволишь мне забрать Старки! — хрипло прошептал музыкант и схватил Винса за руку. — Джимми сам хотел передать его мне! И все свои записи! — А? — парень едва не охнул от боли. Хватка за руку была по-бульдожьи мощной. — Но как нам пересечься? Штейн, не отпуская Винса, начал рыться в бардачке, из которого тут же посыпался мелкий хлам. Наконец он откопал перехваченную резинкой пачку визиток и выдрал одну из них зубами. — Держи, позвонишь менеджеру группы, он меня позовёт. Для убедительности скажи, что располагаешь вещами бывшего солиста «Коррозии». Надеюсь, он не примет тебя за поехавшего мозгами… Штейн спешно сунул в рот сигарету, прикурил не сразу — зажигалка прыгала в трясущейся руке. Выглядела звезда, мягко говоря, паршиво. Винсент еле успел вырвать руку и отпрыгнуть от взревевшей мотором тачки. Один знакомый, подсевший на наркотики, вëл себя так же… Молодой Эштон покачал головой: легенды разрушаются слишком бесславно. Но уже через минуту в груди птицей затрепетало сердце, а на губах бесконтрольно поселилась улыбка. В той комнате, куда ломился Штейн, наверняка была святая святых Джимми Вайлда. Его студия звукозаписи! Назад в дом Винс не бежал, а летел. Один Бог знал, как виолончелист был помешан на пулемётных трелях стратокастера Вайлда, его диких атаках сквозь инструмент. С отцом обсуждать эту страсть было бесполезно. Но услышав то звучание детища Fender, умер прежний Винсент Эштон и родился новый. Штейн мучительно облизал губы. До студии ехать почти час, а ширнуться хотелось сейчас. Грёбаный полицейский так некстати задержал его на пути к счастью! Пришлось распинаться, что глаза красные, потому что не спал три ночи — писал чумовой хит, потом дарить автограф с пожеланиями его сраному сыну и обещать два билетика на концерт. Штейн не успел вскрыть студию Джимми! Когда у Вайлда вконец поехала крыша от славы, вседозволенности и наркоты, проворонили все вокруг. В результате он сорвал важный концерт — обычный конец музыкантов, вставших на зыбкий путь. И Джимми исчез. Его искали. Выйдя через месяц на связь, Вайлд сказал, что играть больше не может. Гитара не говорит с ним и не слушается его рук. Урод Джимми выбросил легендарный стратокастер в лесу. Своего кастового Старки, переделанного под запросы и бешеный темперамент хозяина. Все музыкальные партии писались под этот стратокастер, и без Старки выступления группы потеряли цвет и энергетику. Три года Джимми не играл, только писал музыку для своего Старки, «отлитого из звёзд». И вот однажды сердобольный, часто заезжающий в гости «лучший друг» Штейн увидел через плечо Вайлда знакомый зелёный рогатый корпус. Лучший друг тот, кто бесплатно подкинет дурь или кислоту… Близкий друг невзначай окажется около постели, когда совсем тяжко и обнимет… Джимми не собирался ничего отдавать Штейну. Ни Старки, ни свою новую музыку и песни. Это была ложь, в которую прежде всего верил новый солист «Коррозии». Штейн был ещё бóльший мертвец, чем Джимми. Когда Джеймс рухнул, Штейн быстро и жадно подхватил, но не для того, чтобы спасти, а чтобы всё отобрать. Какое-то время популярность группы и её хитов вывозили самозванца, но потом пресса растащила грязные предположения, что новый гитарист нагло греет руки на костре чужой славы. Штейн едва не сорвался. Он приезжал ловить потухший взгляд Джимми и просил, просил не хоронить с собой Старки и новые песни, потом в отчаянии уговаривал их продать… Такое разочарование и презрение не сыграть! Вайлд послал и перестал открывать дверь. Штейн подсовывал пакетики с дурью и марками в щель для писем, стоял под дверью часами, рассчитывая на то, что Джимми сдастся. А этот ублюдок взял и помер!!! Вот поэтому с мальчишкой-фанатом всё должно пройти гладко. Поднажать, настроить, погладить, пообещать ништяков, и он отдаст сокровища, цену которым просто не представляет. Последний шанс получить музыку и песни. Пока подрядчики, которых нанял отец, не начали приводить дом в порядок, Винс старательно ободрал все обои с нотами и текстами. Везде ощущалось немного небрежное касание Джимми… Свой первый хит он начал писать на замусоленной салфетке в пиццерии. Для Джимми не была важностью святость белого листа. Теперь сгодились и обои, когда он сходил с ума в этом доме от пустой лёгкости в руках. Не мог вспомнить, в какие лесные кущи зашвырнул гитару. Но не мог не творить музыку: звуки роились в голове и искали выход. На кухне была исписана скатерть, в туалете — несколько страниц телефонного справочника. Безумие вкрадчиво ходило за музыкантом по этим задохнувшимся в кумаре комнатам. Отец в неизменно белой сорочке с закатанными до локтя рукавами поправил тканевую маску на лице. В сражении с грязью и пылью всегда страдают лëгкие. Он собственноручно перебирал шкафы. А на полу постепенно собиралась внушительная груда вещей. — Сколько нестираного измятого тряпья, Винс. Но на всех вещах лейблы и они качественно пошиты. Думаешь, это стоит отдать нуждающимся? Надо отнести в приют для бездомных. Винсент хмыкнул: концертный прикид Джимми Вайлда достанется какому-нибудь бродяге — почти вандализм. Незаметно он подцепил пару футболок и куртку. За эти вещи ему бы в толпе на концерте руки оторвали… — Не вздумай мерить, пока не вернут из химчистки! — пригрозил отец. — И вообще, я против такого стиля. Нынешняя молодёжь всё больше оголяет тела и травит души! Куда практичнее и представительнее костюмы из натуральных тканей. Винсент, ты меня не слушаешь? Конечно Винс не слушал. Он с восторгом сминал в руках одежду человека, перевернувшего его скучный правильный мир. — Дай мне ключ от второго этажа, отец! Тут я только путаюсь у тебя под ногами. Посмотрю, какой хлам можно выбросить наверху. Отец любил, когда Винс вёл себя по-взрослому. Он кивнул и торжественно вручил связку сыну. Старший Эштон аккуратно перенёс на кухню заросшие пылью, как мхом, статуэтки. Это был настоящий раритет. Также мужчина снял со стены три картины. Он совершенно точно не прогадал, покупая старый дом. Замок податливо щёлкнул. Винсент едва не постучал, настолько всё это походило на бесцеремонное вторжение в чей-то скрытый мир. Парень заглянул в помещение и едва не присвистнул. Если бы не спёртый воздух, можно было делать операции. Даже вездесущая пыль почти не коснулась аппаратуры. Ламповый усилок, хитросплетение инструментальных кабелей, затёртые примочки на полу, видавшие не одну репетицию и подошву, нехилый четырёхдорожечный рекордер и микрофон на стойке — всё хранило память об уникальном звучании электрогитары в этих стенах. — Джимми, можно мне войти? — вырвалось само и неожиданно. Винсент потянулся к выключателю на стене. Взгляд вместе с сердцем остановились. Почти посередине студии стояла гитарная стойка. На ней покоился легендарный Старки Джимми Вайлда с чумовым корпусом зелёного цвета. Сейчас стратокастер напоминал надгробие самому себе, молодой Эштон чуть не застонал от отчаяния. Гитара была в ужасном состоянии, как старик, которому давно пророчили умереть, а он всё упрямо выползал на крыльцо встречать рассветы. Все металлические части, включая болтики, порожки, тремоло, сёдла, стратовскую ложку, изглодала коррозия; часть болтов выпало, а ржавые пустые отверстия казались пулевыми. И всё-таки, несмотря на жалкий вид, перед Винсом стояла несломленная временем легенда. Сначала она была градиентной расцветки, пока Джимми не придумал облачить Старки в мятный. Цвет ассоциировался со свежим ветром, прозрачной и прохладной волной, а сочетание зелёного и синего несло потрясающую энергетику. А дальше стратокастер был украшен серебристой звездой под номером 3312. Джимми сам отыскал это светило в каталоге, там же под этим номером числилась яркая группа из одиннадцати галактик. Музыкант не раз путешествовал по ним, и проводником была гитара. В студию заглянул неутерпевший отец. Окинув взглядом помещение, был изумлëн: — Никогда бы не подумал, что у этого бродяги есть жизненные ценности и святые места. Хочешь оставить студию, Винс? Зная твои заморочки, отговорить я тебя вряд ли смогу. Наверное, у парня сильно отвалилась челюсть, потому что Джонатан усмехнулся: — Ты думаешь, твой старик занудливый брюзга, который дальше своего носа не видит? Покупать бы тебе всё это, я, конечно, не стал, но если уж само приплыло в руки — разбирайся. — Отец, деньги на ремонт гитары я заработаю сам за лето. Вам же требовался курьер? Джонатан кивнул. Он любил, когда Винс вёл себя по-взрослому. Парня же скребли невесёлые мысли. Что должно было настолько поломаться в голове человека, чтобы он довёл инструмент до такого состояния?! В этой студии поддерживался идеальный микроклимат. На стенах и потолке не было и следа потëков и плесени. Но стратокастер выглядел так, словно его забыли под дождём на пару месяцев… Одна реставрация имеет разную цену вопроса — всё зависит от профессионализма мастера. Винсент оббегал весь город в поисках; крутился около музыкальных магазинов и в кафешке, где часто собирались неформалы, строящие из себя гуру всех стилей и направлений. Отчаявшись, Винс однажды услышал разговор двух добродушных, тянущих слова растаманов, от которых отплывал характерный сладковатый запах ганджи и мятной жвачки. Они-то и поделились адресом бога-доводчика гитар Ахилла за небольшое вознаграждение в двадцать баксов, да и то по большому секрету. Около неприметного магазинчика, где висела тьма объявлений о покупке и продаже всякой меломанской всячины, было многолюдно. На маленьком пятачке явно творилась история. Молодой парень с гитарой в чехле, протиснувшийся к двери, вызвал пару бранных взрывов, но успел вовремя скрыться в магазине. За прилавком стоял вертлявый темнокожий чувак. В этом раю запчастей и комплектующих он просто кайфовал, его даже покачивало, как на волнах. — Здравствуйте, мне необходимо повидаться с Ахиллом. Винс своей простотой явно произвёл впечатление на продавца. Тот заскалил в усмешке безупречно белые зубы. — Все, приходящие сюда, хотят перетереть с Мастером. Но проблемка в том, что запись к нему на год вперёд. Твоя уже подошла? — Даже не начиналась. У меня убитый стратокастер, и доверить его я могу только богу-доводчику, — после общения с мегерой-директрисой Винс умел быть убедительным. Чувак наглость оценил. — Если только он сам станет с тобой разговаривать. Но сильно не надейся, чувачок, — тяжёлая рабочая неделя, обстановка в мире… сам понимаешь! — Продавец поцокал языком и отодвинул тканевую перегородку справа от себя. Винс прошёл во второе помещение, где запах дерева, лака и «много чего ещё» тут же забил ноздри. За огромным столом, как хирург в операционной, сидел громила креол в дредах и шрамах. Перед ним лежал развороченный телекастер внутренностями наружу, и Мастер во всём этом сосредоточенно возился. Поразительно, но позади креола из магнекорда доносилась о-о-очень знакомая композиция. — Пётр Чайковский, «Вариации на тему рококо» для виолончели. — А ты верно сечëшь, парень. Он самый! Какая вариация заходит больше всего? — Знаменитая ре-минорная, шестая по счëту. В ней рефрен произведения угадает лишь тонкий знаток. Многие виолончелисты играют её очень эмоционально и чересчур… возбуждённо, как, впрочем, и всю пьесу, хотя мне кажется, что это очень тонкая субстанция, кружевная, как оренбургский платок, который проходит через кольцо. Креол вытер руки о грязную ветошь и откинулся на спинку стула. — У тебя пять минут. А потом ты мне расскажешь про этот платок. — Я принёс гитару. — Странно, что не виолончель. Времени у меня нет, детка. Если ты сильно испортил подарок папочки, то я дам адрес хорошего… — Что вы думаете о солисте «Коррозии»? — Им был и остаётся Джимми Вайлд, детка. Тот, кто сейчас пыжится на сцене, — это козлячий хер, играющий чужую музыку на сто порядков ниже. Четыре минуты. — Во что мне обойдётся ремонт убитого стратокастера? — Всё нужно смотреть. У тебя только три с половиной минуты. — Это Старки. Креол резко встал, едва не свалив стул. — Не лечи меня! Этот герой не вернулся с войны! — прорычал мастер. — Проваливай! Я забираю твои оставшиеся минуты и… — Всё нужно смотреть! — голос парня даже не дрогнул. Винс положил чехол на стол. Креол нахмурился, и сам открыл пациента. — Привет, приятель, ну как оно? — хрипло и тихо шепнул мастер, меняясь в лице. — Джимми всё же вернул тебя… Винс подался вперёд. — Я заработаю любые деньги, если можно реанимировать Старки. — Денег не надо, детка. Это честь для меня. — Ахилл протянул огромную руку Винсу. — Только скажи, какие у тебя планы на этого парня? Как он достался тебе, я не спрашиваю, но хочу предупредить. Могут и порешить. За Старки охотятся, как за золотым руном или философским камнем. Этот страт подстраивается под музыканта, единится с ним, если понимаешь. Раскрывает в человеке невообразимый потенциал. Это как… девушка с макияжем и без. Сечëшь? Идеальный для передачи эмоций. Вот, смотри сюда — это тоже история! — креол ткнул пальцем в гитару рядом. — Но телек похож на весло от каноэ, все углы прямые, как рельсы, всё жёстко врезается в пузо. Новое детище Fender уравновешено, не заваливается, ложится в тебя… — Мастер сел и взял Старки в руки, они слегка задрожали. — Бедняга… Каков теперь твой израненный звук? Винсент молчал и слушал. Он сейчас был далёк от понимания лет на сто. А вот Ахилл знал, что говорил и чувствовал. — Смотри сюда! — Ахилл снова ткнул пальцем. — Джимми с его темпераментом было необходимо заменить сингл на хамбакер. Если как Вайлд солируешь на перегруженном звуке, то однозначно нужно ставить хамб в бридже, хоть мини, хоть полноценный — звук будет плотнее, чем у сингла. Много мяса! Ты вникай: сингл в бридже при сильном перегрузе слишком кислотно фонит… Конечно, страт в изначальном комплекте ценится за чистый стеклянный призвук в жгучем рëве. Даже сквозь нулевой тон этот звук прорывается и будоражит. О, как Джимми умел сдëрнуть звук со струн! Как хлыстом! Но он всегда играл без медиатора — да ты же знаешь. Не щадил пальцы, но достигал невероятного. Особенно эти его скоростные пассажи на верхах. — Глаза Ахилла наполнились искренними слезами. — Джимми был великий музыкант, Бог прибрал его, чтобы никто не догадался: этот чувак слишком талантлив. И слишком безумен. У Винсента кружилась голова, а слова у Мастера не кончались, и ощущалось, насколько велико горе. Ахилл схватил огрызок карандаша и прямо на столе начал записывать буквы и цифры, бормоча, как заклинание, всё, что он знал о Джимми и Старки. — Одно целое на сцене! Понимаешь? Не гитара, а разящий меч. Но меч без руки — кусок железа. — Страт возможно восстановить?! — Винс вспомнил, как дышать. — Совсем прежним он уже не будет. Потому что Джимми в этом мире нет, чувак. А новые руки на грифе — это новые отношения, почти как в сексе… сечëшь? Спрашиваю ещё раз: что ты планируешь насчёт Старки? — Ахилл аккуратно уложил гитару в чехол. — Играть. И если не пожениться, то хотя бы подружить! Глаза Ахилла сверкнули. — Вроде ты белый, а яйца звенят со странным призвуком. Скажу… Не боишься, что Старки сведёт тебя с ума? — К Старки прилагались секс, наркотики и слава. Смотри, как пострадал корпус. Разве дьявол не защитил бы инструмент? Вывод: его там нет и не было. — Джимми Вайлд слабаком не был! — резко выкрикнул Ахилл. — Он был человеком. Со всеми вытекающими слабостями. И гением. Последнее: вы не надумаете слить меня? Мастер тяжело сел на стул, поднял мрачный тяжёлый взгляд на Винсента. — Старки привёл тебя ко мне. Он пришёл в твои руки не просто так. Значит, тебе есть, что сыграть на этом парне. Душа Джимми, — креол положил руку на чехол, — частично тут. Если не примет тебя — не издаст ни одного чистого звука. Сечëшь? — Теперь да. Ахилл возился с гитарой почти месяц. Он, конечно, рассказывал Винсу всё, что делал по этапам реставрации. Что-то позволял парню прикрутить и шлифануть своими руками. К чему-то даже глазами не подпускал. Эштон часто слышал ругань в магазине. К Мастеру рвались недовольные клиенты, гитары которых Ахилл отложил. Пару раз креол выходил на разборки и предлагал вернуть предоплату, но глядя в его «нездешнее» лицо, люди отступали и соглашались ждать. А может, Мастер всё же знал заклинания. Неизвестно, кто больше ждал, когда Старки «заговорит», Ахилл или Винс. Для этой торжественной минуты была выбрана домашняя студия Джимми. Молодой Эштон, конечно, приводил в дом сомнительных друзей, но такого Джонатан увидел впервые. — Сын, он тебе угрожает? — Отец потянулся к телефону, чтобы звонить в полицию. Но Винс вскинул руки, заверив отца в надёжности и порядочности человека, похожего на индейца и испанского корсара одновременно. — Вернём парню голос, настроим на взрыв и я уйду, папаша! — правда, старший Эштон ни хрена не понял, но почему-то кивнул. Ахилл и в своей мастерской подключал стратокастер, но эти примочки и усилок были родными и проверенными. Креол закрыл глаза, потом открыл и ударил медиатором по струне. Ащ-щ-щ! Дальше он отстраивал страт на память. Винс понял, что Старки не раз попадал на «операционный стол» Ахилла. И Мастер знал о Джимми много нехорошего и много важного. Но что-то было не так в звучании. И Ахилл хмурился, отчего шрамы ещё сильнее врезались в кожу, словно это были швы лоскутов, из которых однажды собрали лицо креола. — Чувак, думается мне, Старки что-то не нравится. — Креол промчался ястребиным взглядом по студии. — Этот страт очень ревнив… Это что? Ахилл указал пальцем на стул-стойку, явно неместную. В нём по-королевски пышно устроилась госпожа, совершенно не согласная делиться триумфом и вниманием с каким-то заносчивым американцем. — Это моя виолончель, — пояснил Винс. — Вижу, что не арфа, но она сжигает тут кислород! Ты играл на ней не один год. Думаешь, Старки потерпит ещё одну звезду в этой студии?! Винс не стал спорить. Либо Мастер слишком хуманизировал страт, либо… — Стоп. В доме ремонт, Ахилл. А здесь идеальные условия, чтобы хранить дорогой инструмент. Вопрос не в том, чтобы забирать личное пространство гитары или «прописывать» здесь «женщину» на постоянку. Немного больше уважения, не считаешь? Да, мы с Виолой сошлись почти насильно, но потом моё отношение к музыке изменилось. Благодаря ей я почувствовал музыку в себе. Это не демонстрация, что я состоялся как музыкант, это моё уважение к той, что мне доверилась. Нет, той, что в меня поверила. Креол жестоко прикусил губу, переваривая все слова пацана и находя их довольно толковыми. Джимми всегда говорил о доверии инструмента к нему. А потом сотворил со Старки такое… Знал, что не сможет наказать себя за падение сильнее, чем изранив самого близкого друга. Стратокастер, с которым покорил сердца. Винс полюбил музыку настолько, что бросился спасать легендарную гитару упавшей звезды Джимми Вайлда. — Сыграй! — резко каркнул Мастер. — На этой роскошной самодостаточной женщине! Чайковского! Я должен услышать ваше совмещение и посмотреть на работу рук на грифе. Что ж, Ахилл сделал столько, что настал черёд Винсу продемонстрировать немного своего умения. Мастер внимательно смотрел, как парень основательно располагался на стуле, как, расставив ноги шире, чем учил строгий препод, укладывал на себя виолончель. Пару раз Ахилл хмыкнул, видимо, опять напридумывал про Винса невесть что. — Женщина, что ж, была бы в платье, ты бы расправил все складки, — бурчал Ахилл. — Не любовница, не подруга… — И не госпожа. Она — учитель! Винс заиграл. Широкая лирическая кантилена шестой части требовала богатой виртуозной техники. Парень то срезал звуки со струн, то сбивал ударами смычка, и сочное густое контральто звучало удивительно легко и безмятежно. Нет, не легко — грациозно, словно пышнотелая дама на глазах теряла вес и, воспарив, безапелляционно приглашала кавалера. Ре-минорная, контрастная, но при этом тихая печаль окутывала, как лёгкий тёплый плед. И Винс контролировал каждый звук, не позволяя сильно огрубеть, давал волнами гудящие приходы. Ахилл вдруг ахнул. Он услышал, как слегка резонирует стекло в наглухо закрытых окнах. Нереально знакомый призвук. В студии загустевший мёртвый воздух стал чище. Казалось, звук пронизал и разорвал все потерявшие интерес к жизни образования. Виолончель пела, как кто-то сильный и добрый, это ощущалось кожей, это признавалось душой и сердцем. Ахилл слегка сжал страт. — Видишь, приятель, этому чуваку можно доверять. Ты же не какая-то цаца в чулках и подвязках? Не думай о том, что прошло и кто подвëл — посмотри вперёд. Да, Джимми наделал глупостей, но он вернулся за тобой и сберёг для… — голос Ахилла тонул в музыке, но Винс по шевелению губ считывал простые слова Мастера. — Давай пять, давай десять, — произнёс креол, когда волосы, вставшие дыбом по всему телу, улеглись. Такая же реакция была у всех в зале на голос разогретого Старки. Конечно, звукооператор «Коррозии» был чумовым профи, но музыку приносил Джимми, а искал он её на своих семи кругах ада и неистовой радости… Ахилл тяжело вздохнул. — Прячь учителя и принимай нового ученика, Винс. Не знаю, что ты задумал, но на выступление меня пригласишь! А не то… я знаю одного беспринципного гаитянина… Чего улыбаешься? Не боишься проклятий? — Нет, у меня кровный амулет — ма была гаитянкой. — Винсент взял стратокастер из рук обалдевшего Мастера. — Хочу сказать ещё раз спасибо. — Потом скажешь. Я всего лишь выполнил долг доводчика, а на тебе миссия покруче. Вернуть этому приятелю сцену! Винс едва заметно скосил глаза на стол, где уже лежали списанные с обрывков безумия тексты и нотная тетрадь. На самом деле парню не терпелось попробовать сыграть. Классическую гитару он освоил быстро ещё в школе, бросая вызов отцу, пока виолончель не научила выбирать и желать по-взрослому. А вот электро, такая заряженная и звезданутая, потерянная и восстановленная из плена ржавчины… Четыре песни и четыре соляка, чумовые, мятные, пряные, звенящие-звенящие, отмеченные одной, но самой счастливой звездой 3312 и одиннадцатью галактиками Джимми Вайлда. Виолончель смотрела мудро и спокойно со своей стойки, словно соглашалась, что не попробовав кураж на вкус, не оседлаешь волну, и страт был этому парню к лицу. Кредит на доверие был выдан, но ученик оказался непростым. Часто трудно было понять, кто ученик, кто наставник. И всё чаще контакт человека и гитары оказывался равноправным партнёрством. Винс знал, как звучал стратокастер Джимми, но в его руках материализовался другой звук. Музыка, оставленная Вайлдом, словно с первой ноты предназначалась другому музыканту. Через пару месяцев взаимных истязаний, Старки пропустил через себя такой взрыв эмоций Винса, что не выдержал и зазвенел. Наверное, парень не дышал минуты три, пока снимал со струн эти звуки рассыпающегося стеклянного витража под взмахами хлыста. Резкие, острые, сверкающие, распахивающие не два крыла, а все шесть, пронизывающие вдоль позвоночника всё тело, задевающие каждый нерв, как струну. — Старки, приятель! Мы смогли! Капля пота ползла по виску, но руки не взмокли, не задрожали — дрожал воздух вокруг. А звук летел, разбивая перегородки и стены дома, прорывался через звукоизоляцию. Вверх. К звёздам! На крыльце курил Джонатан, руку держал на деревянных перилах, впитывая вибрацию от стен, чуть щурил глаза. Вот оно как бывает, где закипела и позвала кровь! Эштон не умел загадывать далеко, но если так пойдёт и дальше, не за горами тот день, когда на белую рубашку придётся накинуть кожаную куртку и втиснуться в джинсы. А на концерте, потягивая из пакета бурбон, проорать сквозь свист и гвалт толпы татуированному афроамериканцу: — Это мой сын там на сцене! Прикинь? — И что с того, чувак? Белый никогда не сыграет, как Хендрикс или Вайлд! — Точно так! Белый сыграет, как Бог! — Заценим «божественную» игру сына белого воротничка! Он у тебя из-под косухи палится! Джонатан усмехнулся. А в студии на втором этаже Винсент погладил мятный бок гитары. — Повзрослеем ещё немного, приятель? Знаешь, что я хочу сыграть с тобой? Чайковского! Танец Феи Драже из «Щелкунчика»! А потом оседлаем и шестую вариацию на тему рококо.

***

— А что же Штейн? — спросите вы. — Какой Штейн? — Ну, Эрик Штейн, солист «Коррозии»? — Да словно выпал пустой гильзой из обоймы. Говорили, что уехал в Тибет, а другие, что видели его в Европе. В любом случае, он уже вне игры.