my darling liza

«и пока эта муха будет гладить свои лапки,

я буду говорить, что у меня всё в порядке

в среднем человек в день может врать до двух тысяч раз,

вот и я солгу сейчас»

      фигурное катание равно конкуренция, равно не верить, не доверять, не дружить и проверять. проверять на ложь, на прочность, на допинг. улыбаться, пахать, улыбаться и плакать в подушку дома под утро. бороться за место под солнцем, за шанс, за элементы и не сломаться. не сломаться под гнетом всего этого.       я когда пришла на этот каток, внутри меня горел азарт, горело красным: «победа», горело восторгом: «смогла!». ты видела мою улыбку, улыбнулась сама, подъехала и подала мне руку. теперь я ненавижу тебя за это. лучше б не было всего этого и не было тебя. вот какого хрена ты подала мне руку, а не пнула обратно за борт. не знаю, простила бы тебе тогда это, но сейчас понимаю, что так было бы лучше. а теперь, так как ничего уже не изменить, катаю, выигрываю, проигрываю, горю и ненавижу. не вывожу.       и пока они, все те, кто мечтает лишь о моём падении в ворота ада и победной галочке «-1» наблюдают за тем, как я обнимаюсь со льдом, сжигая тем самым все мечты и мосты, я на твои вопросы «как ты? что с тобой?» всё равно. буду. отвечать «у меня. всё. в порядке» и как бы грустно не смотрела ты в те моменты, когда я готова от безысходности грысть лёд зубами, я буду думать, что всё зря, что я во всем виновата. я сломана. но та ложь — уже привычка, вот и сейчас я солгу о том, что всё хорошо. что я не сижу тайком на антидепрессантах, не чирикаю гневно на листе всё то, что в себе ненавижу, что не боюсь того, что ничего не чувствую. что всё хорошо, что всё в порядке, потому что спорт жесток, тут нельзя быть слабым — слишком велика цена.       однако, знаешь, я всё ещё не пойму, было ли то самой ужасной ошибкой или единственным, что я сделала правильно, но после очередного падения, я схватилась за тобой протянутую руку. и значило это гараздо больше, нежели смотрелось со стороны. и мы обе поняли это. и глаза твои светились надеждой. и ты будто ими шептала: «я знаю, что чувствуешь ты, я помогу тебе, просто доверься, пожалуйста.» и я схватилась за ладонь, схватилась, как за спасательный круг, как за последнюю надежду, чтобы наконец выплыть.

«твои руки теплы, значит выстрел будет метким,

будут четкие круги на воде и тонкой веткой.

я останусь смотреть,

как они летят стремительно вниз,

научи меня так, please»

      не верь, не проси, не доверяй. то, чему научила себя я сама. то, чему меня родители не научили, но научила жизнь. ошейника с шипами лишь не хватало для полной картины. я рычала, шипела, искрила ненавистью, да черт возьми, была готова орать на тебя благим матом, но почему-то ты никогда не боялась, почему-то лишь чуть усмехалась, прекрасно зная, как меня это бесит.       в тот день на катке было ужасно холодно, от меня было ещё холоднее, но ладони твои были тёплыми, как августовский вечер, и выстрел в сердце был более, чем точным.       ненавидя ещё больше судьбу за такие чёртовы шутки, на лёд выходить я не желала, а ты и не настаивала, но знала, что я всегда на дальней трибуне справа. на дальней справа сижу в капюшоне и слежу за каждым твоим движением, потому что на остальных у меня аллергия. моё внимание — лишь ты одна.       и о том, как я нагло снялась с кубка «первого» я совсем не жалела, совсем меня не волновало, всё то, что обо мне подумают. а ты переживала. я не стою и взгляда в свою сторону, но ты спорила, шла, говорила, пыталась что-то изменить. прости меня за слабый характер. я никогда не умела так, как ты. не умела чувствовать и нет, жить и умирать на льду, думать и забивать. любить и доверять. это то, что я не умела. и раз уж на то пошло, я взглядом кричу: «научи меня так, пожалуйста» и ты понимаешь, и ты улыбаешься.       и посвящаешь мне выступление на кубке в тот день. и я ненавижу за это себя. я не достойна такой тебя. а ты завершаешь тулуп и улыбаешься, глядя чрез весь зал на меня. глупая. а сердце трепыхало…       отныне, всё, что я творила на льду, всё скромное искусство — именем твоим. всё, что было завоёвано, — война в честь тебя. я дышала не задыхаясь, только тогда, когда рядом ты была и смотрела глаза в глаза.

«а потом ты уйдешь, ты уйдешь, а я останусь, станет странное сердце, бестолковая

усталость.

И я буду бояться остаться один на один,

с этой комнатой цветных пелерин.

тобою связанных на мне пелерин»

      а потом ты ушла. ушла ничего не оставив, приучив и растратив. мне дела нет до твоих конфликтов с группой, до разборок с тренером и грубых слов, что были сказаны в гневе, я лишь об одном тебя молила: «не уходи. не отпускай», но ты отпустила. буквально выдрала свою горячую ладонь из робкой, полуживой моей. ты ушла, а я осталась. и лёд осточертел, от адреса тошнило. ты приучила и забыла, а я как хатико ждала, пока вернёшься. и изнуряла себя гневом, и стала чувствовать себя вроде бы лучше, а сердце так больно щемило, и усталость вовсе не от тренировки. усталость от жизни, что теперь без тебя. усталость от смысла, которого попросту нет, усталость от глюков, что посещали меня и от снов, в которые ты входила без стука.       и дышать было страшно, я всё боялась, что задохнусь. и звонить было странно, — знала, что не дозвонюсь.       я вовсе забыла, что такое дом, ключи от комнаты в общаге. ты спросишь, «почему?», а я отвечу, что боюсь. остаться с этой комнатой цветных пелерин. тобою связанных на мне, любовью, пелерин. тебя-то нет теперь, а я осталась. одна. я ненавижу и люблю тебя.

***

«целуй меня, целуй меня, целуй меня. целуй меня, пока лучи не целятся в нас, пока еще мы что-то чувствуем, пока мы еще здесь. целуй меня, я ненавижу когда ты так нужен, потом ведь все намного может быть хуже… ты выдыхаешь: у нас есть час, час, один час»

      чемпионат россии. ты обещала, что будешь рядом, я всё ещё помню, но, получается, что соврала. трибуна была пуста, чего не скажешь о тетради, что нервным почерком была исписана стихами про тебя. «л-ли-иза» — смакуя, до боли знакомое, имя на устах. знаю, — мазохистка та ещё я. перед одним из важнейших в жизни прокатов, я вспоминаю лишь тебя.       и коньками будто нежно щупая чужой ледовый, я встаю, музыка уже начинает звучать, а я взглядом в слезах буквально кричу: «я люблю тебя, лиза! за что ты со мной так? я люблю тебя, милая! и не могу об этой боли молчать» — слепая надежда до тебя докричаться хоть так. звучит в мелодии финальный аккорд. я откатала всё чисто, — как тебе и тренерам обещала, но их похвалы мне будет мало. я знаю это наперед. я слышу возгласы, аплодисменты, слова поддержки тренеров, но хочется, внезапно, оглохнуть. как вдруг…в толпе, твои глаза.родные, твои объятья и слова. и мой отчаянный шепот: «целуй меня, целуй меня, я умоляю, я прошу тебя.» — и ты целуешь, пока лучи и камеры не целятся в нас, говоришь: «я люблю тебя, моя маленькая», пока ещё я чувствую хоть что-то и душой не умерла, пока ты ещё здесь, со мною рядом. — я ненавижу, ненавижу тебя! ты же знаешь, как мне была нужна! как я не могла дышать без тебя. за что ты так ушла? — прости, прости меня, родная, так было нужно, очень нужно, правда, иначе, всё могло бы быть намного хуже. — я прижимаюсь, в поисках тепла и истины имени тебя, — ты осторожно целуешь, шепча: — пойдём, у нас есть час. один час. рядом с тобой. и это мне не снится…

«и я буду молчать, никогда нигде об этом… я не буду бояться остаться один на один, в этой комнате цветных пелерин, тобою связанных на мне пелерин. ты выдыхаешь: у нас есть час, час, всего час. И мы кладем на ковер оружие.»

и я буду молчать, — никогда нигде об этом… я не буду бояться остаться один на один, в этой комнате цветных пелерин, тобою связанных на мне пелерин.       просто целуй меня, я умоляю тебя. мне всё равно на то, что было, раньше, до тебя. целуешь меня, снова шепчешь про чертов, но счастливый час, и я окончательно складываю оружие…я просто люблю тебя. моя лиза.