Старые раны тоже кровоточат.

— Я приму только правду, только правду и ничего больше. Глэм сел на кровати. — Вики, это долгая история. — Я сказала, что выслушаю. Глэм, ты хоть, блять, понимаешь, что принял? А если ты сдохнешь?! Что я делать буду?! Ручки подложу?! Или разведу ими?! А? О детях подумал?! Двое детей, а ты хуйнёй страдаешь! Взрослый мужик! — она отчитывала его, словно первоклассника за невыполненное домашние задание. — Вики, я хочу по порядку. — Давай, я уже из себя выхожу! Такое вытворяешь! — Вики, не кричи. — Как я могу не кричать?! Как, Глэм? Ты в последнее время странно ведёшь себя! Как какой-то, я не знаю! Беспредел творится! Рыба гниёт с головы! Голова нашей семьи — это ты. Что дальше?! Главное алкашку, пить он не пьёт, а какую-то хрень хуярит, блять. — Всё, всё успокойся. — Я без тебя не смогу, дурак! — Вики обняла его. — Я без тебя тоже. — Глэм, мы с тобой не чужие люди друг другу, скажи, что у тебя в душе происходит. — Вики, ты — мой самый самый родной человек. Кроме тебя у меня никого нет на этом свете. Чес, конечно друг, но друг другом, а жена женой. Я считаю, что кроме тебя я никому не буду нужен. — Да, Глэм, я рада, что ты это понял, вот теперь вываливай как есть, — уже успокоилась Виктория — Вот всё дерьмо. — Вики, таблетка стала действовать, я хочу спать… — Нажрался хуй пойми чего, а мне теперь думай, что там у тебя. — Завтра… Утром… Скажу всё утром… — сказал Глэм, постепенно засыпая. — Угу, только я теперь спать не смогу. Вики взяла телефон в руки и поставила номер скорой на быстрый набор, очень надеясь на то, что он ей не понадобиться. Среди ночи она несколько раз просыпалась и сразу проверяла пульс на шее Глэма.

6:30

Вики спала в эту ночь плохо, в отличие от Глэма. Мужчина поднялся с кровати и начал надевать халат. — Куда собрался? — прошептала Виктория. — Пить, мне захотелось пить. — Знаю я твоё питьё. Лёг быстро. — Вики, я правда пить хочу. — Лёг, я сказала. — Ладно, ладно. Как скажешь. — А теперь давай рассказывай. — Что именно? Сейчас раннее утро, давай ещё поспим? — Глэм, мы договаривались. Слово своё не держишь, получается? Давай, рассказывай, я вся во внимании. — Вик, давай не будем? — прошептал он, обнимая жену. — Глэм, мы договаривались, что одна странность, и ты всё рассказываешь. — Вики, это больно. Больно говорить, больно слышать, больно понимать. — Я пойму. — Я дал клятву, что больше никогда не подойду к этой теме. — А ты не подходи, ты лежи и говори. — Ладно, только не перебивать. — Хорошо. — ....... Снова и снова. Каждый день. Я чувствовал, как кровь стекает по моим пальцам и капает на пол. «Бездарный сын!!!» — Можно сказать, что мне было страшно, когда он брал линейку. Однако я даже вздрагивал, когда он просто вставал из-за стола… Мама..... Он бил её..... Кричал… Обзывал самыми страшными ругательствами, которые только есть. — А она? — Мама? Мама и слова ему не сказала против. Ни одного. Как он сказал, так и будет. Возможно, она одна, кого я любил, а не боялся… Хорошая женщина… — Глэм, а ты бастовать пробовал? Объявил бы голодовку и дело с концом. Ты думаешь, у нас на пацанов давление есть? Ага, сейчас. Вот взбунтуются и что делать? Не ударишь, не накажешь, ничего ты не сделаешь. Не убивать же их! — Вики, даже если бы я и объявил голодовку, как ты предложила, то я бы умер. Он сам бы лишил меня еды… Мне даже слово «сволочь» в доме произносить нельзя было, что уж говорить о других ругательствах? Да не то, чтобы ругательство, даже за то, что я мог повысить тон, меня могли выпороть, не говоря уже о сквернословии… — Ну как-то тупо! По рукам скрипача… Недальновидно… — Как раз-таки дальновидно. Рука болит, я играть идеально не могу, он бьёт. Всё круг замкнулся. Никогда не забуду, как он кричал в ту ночь. — Да. Вот честно, хоть обижайся на меня, хоть нет, но я так считаю: твой отец, конечно, мудак, но а вдруг он просто так любил? Ну, в том плане, что так чувства к тебе выражал. — Избивая до крови, каждый раз говоря какое я ничтожество… — Ну… может быть, у него просто отклонения в башке были, вот так он любовь выражал. То есть ты понимаешь, что любить — это обнимать, тёплые слова говорить, ну много всего сопливого. А папаша твой перевернул это. Он считал, что тебе типа так нравится? — Как это может нравиться? — Вот психи же утверждают, что хуйню всякую видят, так и он, считал, что любит тебя… — Своеобразная любовь… — протянул Глэм. — Значит, надо было его научить любить… Ты говоришь, он бухал много. Может боль заглушал? Может он тоже вот так мучаться начал, как ты сейчас, и поехала крыша неспеша, тихо шифером шурша. — Может так оно и есть… Навалилось всё это… — Глэм… Это пиздец… Так нельзя… — Я знаю. Те таблетки… Я принимал их раньше, когда ещё тебя даже не встретил… Я бросил, но просто вчера…так получилось… Всё хорошо ведь сейчас… — Чего ты раньше молчал, как партизан? — Я просто не хотел к этому возвращаться… Прошло уже много лет… Почти 30… Однако если быть точным то 28… — Тебе 15, получается, было? — Да… Я думал, что вам это не интересно… Не важно и не нужно. — Не важно?! Глэм, да ты представить себе не можешь, как это для меня важно! Я… Даже не знаю, что сказать… Ты так долго в себе это держал. Так нельзя. Дальше могло быть вообще хуйня… — Спасибо, что выслушала. — Та пожалуйста, Глэм, пожалуйста. Ты не молчи больше. Я же не знаю, что тебя там тревожит. Такие коники выкидывать! Всё, не надо так больше. Ты хороший отец, хороший муж, просто пиздатый человек, я отвечаю. — Спасибо, спасибо. — Всё, всё, — Вики поцеловала его, чувствуя, что он сейчас заплачет. — Ладно, уже половина восьмого, пойду Хеви в школу будить, иначе проспит. Ещё Ди нужно позвонить, завтрак не готов. — Успеешь, не волнуйся. Ночевальщик… Ночевалка выросла уже. — Хах, — усмехнулся блондин. Глэм приготовил завтрак, отправил Хеви в школу и отзвонился Ди. Парень как раз тоже собирался в школу. «После столь откровенного разговора стало легче на душе. Возможно, всё пройдет… Скоро должны принести почту. В 11, по-моему… Мальчики заказывали какие-то журналы и комиксы… Теперь хоть на работе могу сосредоточиться.»