Герб дружбы

      Анна сидела в зимнем саду и смотрела на распускающиеся бутоны роз. Уже несколько месяцев её любящее сердце болело, догадываясь, что с Арамисом происходит что-то неладное. Лекарь старательно отводил взгляд. Анна могла бы приказать, но не хотела ставить молодого доктора перед выбором, чей приказ выполнять, а потому, когда того не требовали государственные дела, всё время проводила рядом с мужем. Вокруг яркими красками буйствовало лето, а после тёплая осень, на душу сковывало холодом.       Тревога впервые появилась утром после того, как ей отчего-то приснился Арамис. Сам он уже поднялся и куда-то ушёл, а Анна вспоминала свой сон. Рене молча смотрел на неё и улыбался, а перед самым пробуждением, перед тем, как она открыла глаза, он во сне поцеловал её и посмотрел тем самым взглядом, который наполнил сердце страхом, и который Анна с той ночи никак не могла забыть. Чуткое сердце чувствовало неумолимую беду. Каждый раз глядя на мужа во время ужина или когда он работал, Анна надеялась, что он заговорит с ней сам, но Арамис молчал. А тревога не покидала, с каждым днём становясь всё больше.       Слава Богу, никаких важных встреч пока не планировалось, так как после отъезда Арамиса в «рабочую поездку», как он выразился, прощаясь, в его отсутствие притворяться Анне было совсем невозможно. Она просиживала в одиночестве часы у куста роз, который высадили на их с Арамисом свадьбу, и вспоминала тридцать лет любви, которая поначалу казалась простым приключением и способом забыться, ощутить себя желанной, в то время как Людовик откровенно блудил, не пропуская ни одной симпатичной дамы. Но ночь в монастыре неожиданно переросла в нечто большее. Арамис завладел всеми помыслами и сердцем Анны. А уж когда родился Луи… Анна улыбнулась, вспомнив, как впервые взяла своего сына из рук повивальной бабки и, взглянув на его лицо, увидела глаза и улыбку Арамиса.       Из задумчивости королеву-мать вывели знакомые шаги. Она подняла глаза и увидела идущего по садовой дорожке сына. С годами Луи становился всё больше и больше похож на своего настоящего отца — та же стать, то же изящество жестов и одновременно твёрдый внутренний стержень, мужественность и решительность. Молодой король отличался равнодушием к изысканным одеждам, нетерпимостью к лизоблюдству и лести, поразительно чутко чувствовал ложь. Мир поражался, насколько же наследник французского трона отличается от своего отца, но Анна, каждый раз слыша такое, лишь едва заметно улыбалась — Луи как раз-таки был копией отца.       — Матушка. — Луи присел на скамейку и поцеловал руку матери.       — Сын мой, — королева-мать ласково погладила сына по голове. — Как ваша верховая прогулка? Погода сегодня просто замечательная, вы отсутствовали дольше обычного.       — Матушка, моя задержка вызвана не этим. — Луи посмотрел в сторону входа в зимний сад. — Я уже возвращался, когда сопровождавшие меня гвардейцы увидели подъехавшего к воротам гонца. Двое мушкетёров направились узнать, по какому он вопросу, а вернувшись, доложили, что гонец привёз письмо с распоряжением передать его лично вам. Подобная дерзость была бы соответственно наказана, если бы гонец не назвал имя своего хозяина, который послал его. Конечно, я вспомнил нашего славного генерала Портоса.       — Где он? — напряглась Анна. — Гонец?       — А вот и он. — Луи указал рукой на появившегося в конце дорожки мужчину.       Анна едва удержалась, чтобы не вскочить в нетерпении, но пальцы всё же взволнованно затеребили кружева платья.       Когда гонец подошёл и, почтительно опустившись на одно колено, протянул конверт, Анна едва не вырвала его из пальцев, а, взглянув на конверт, пошатнулась. На сургуче печати был след печатки с гербом Андорры, и незнающий человек принял бы это за простое письмо от наместника. Но Анна знала отличительную черту почти близнецов перстней: на кольце Арамиса по контуру была двойная линия, а у Атоса она была одна.       — Благодарю вас, сударь, — произнесла Анна, стараясь сохранять величие и сдержанность, коих требовало положение. — Вас накормят и дадут возможность отдохнуть вам и, конечно, вашей лошади.       — Благодарю, Ваше Величество, но мне было приказано передать вам письмо и тут же возвращаться обратно. На постоялом дворе в десяти милях отсюда меня уже ждёт свежая лошадь.       Посыльный ещё раз поклонился королеве-матери и королю, с его разрешения выпрямился и направился к выходу. Анна задрожавшими руками держала конверт, боясь вскрыть его.       Луи задумчиво посмотрел на мать и понял, что сейчас нужно оставить её одну.       Не замечая, как поднялся и ушёл сын, не видя ничего вообще вокруг себя, Анна не знала, сколько времени держала в руках послание, прежде чем открыла его. Внутри она обнаружила ещё одно запечатанное письмо и сложенный вчетверо листок бумаги.              «Анна… Дорогая моя…», — прочла она первые строки, и слёзы невольно выступили в её глазах.              «Любимая моя. Моя королева.       Я опасаюсь, что могу не успеть вернуться, потому отправляю это письмо с посыльным из поместья Портоса. Я уверен, что он передаст его тебе в руки. Если Господь подарит мне свою милость, я объяснюсь лично, а пока доверяю бумаге самые главные слова.       Прежде всего, прости меня, что так может получиться. Я чувствую, как отпущенное мне время стремительно утекает. Я тешил себя надеждой, что его больше, но…       Я давно это знал, не вини нашего доктора.       Прости.       Не знаю, сколько дней мне ещё отпущено, успею ли я вернуться, но не поехать не мог. Конечно, ты поняла, что нет никакой «рабочей» поездки. Я отправился, чтобы в последний раз увидеть своих друзей. И встречи с ними, разговоры о былом воскресили в памяти моё тайное желание. Я никогда не настаивал на нём, но, прости, не мог не вспоминать, каждый раз смотря на Луи, твои слова, что однажды…       Я всегда понимал, каким будет скандал, если всё откроется миру, но беспокоило моё сердце не это, а страх за Луи — страх отца за своё дитя. И эти же отцовские чувства придали мне решимости написать вам обоим.       Я знаю, как общество относится к бастардам. А уж если это король, помазанный монарх. Я бы никогда не решился без твоего ведома открыть ему правду. Как и обещал, я все эти годы был рядом с ним и горжусь тем, каким он стал. Но Господь свидетель, я и не подозревал, насколько сильным может быть голос крови.       И вот сейчас я сижу в своих покоях в доме Портоса, пишу это письмо и сожалею лишь об одном. Я сожалею не об ошибках, я готов держать ответ перед Господом за всё, что сделал в своей жизни. Я сожалею лишь о том, что так и не успел открыться своему сыну, ради которого, не раздумывая ни секунды, все эти годы был готов отдать жизнь, ради которого вызвал бы на дуэль любого, кто посмел бы словом или поступком оскорбить его или причинить боль. Я так и не сказал ему, как люблю его.       Я написал Луи письмо. В твоей власти поступить с ним так, как посчитаешь нужным. Ты можешь уничтожить его, если передумаешь и не захочешь, чтобы Луи узнал правду; ты можешь вскрыть его и узнать, что именно я сказал своему сыну на прощание; ты можешь отдать письмо, не вскрывая его. Поступай, как сочтёшь нужным.       А я покорился воле Господа и смиренно жду, когда он призовёт меня к себе. Если я успею вернуться к тому времени, я попрошу прощения на коленях за молчание и твою тревогу, которую я видел, и не мог успокоить тебя. Пусть даже я умру на коленях. Но если Господь решит иначе, прости меня, Анна…       Прощай, моя любимая, королева моей души. Я много чего в своей жизни сделал и сказал против убеждений сердца и разума. Но в одном я клянусь перед лицом Создателя, что любил вас: тебя, Луи, нашу дочь, и буду любить до последнего вздоха.       Простите меня и, быть может, прощайте.       Ваш вечный мушкетёр Арамис.»              За окном уже опустился ранний зимний вечер, а Анна так и сидела на скамье, держа в руках письмо, и тихо плакала. Она только теперь поняла смысл того сна и странного поведения Арамиса. Тогда, во сне, он уже прощался с ней. Он всегда любил её, она знала это. И вот он умирает, а она, возможно, даже не сможет попрощаться с ним, обнять его в последний раз. В последний раз ощутить сладость его губ, нежность его объятий, теплоту его дыхания на своей щеке. Они сейчас так далеко друг от друга. Сердце разрывалось от боли.       — Матушка… — раздался осторожный голос рядом.       Это встревоженный Луи, увидев, что начало темнеть, а матушка так и не вернулась в свои покои, отправился её искать и обнаружил там же, где оставил несколько часов назад — на скамье с измятым письмом в руках.       Анна подняла на сына глаза, и Луи, не сдержавшись, отшатнулся. Он впервые увидел слёзы в глазах матери, слёзы отчаяния и переполнявшей сердце боли.       — Матушка, что с вами?! — он бросился к матери, опустившись перед ней на колени. — Кто посмел вас огорчить? — Луи бросил на конверт потемневший взгляд. — Даже если это тот самый Портос, я лично вызову его на дуэль! — иногда в молодом короле, особенно наедине с близкими, прорывалась поистине огненная горячность.       — Ах, сын мой, это невозможно.       — Почему?       — Нельзя вызвать на дуэль смерть… — шёпотом произнесла Анна, силясь остановить рвавшиеся наружу рыдания.       Луи замер, не зная, что делать, как помочь матери. Смерть? Кто-то очень близкий для его матушки умер? Кто-то из мушкетёров, друзей их первого министра? Должно быть, поэтому он уехал так спешно, не объяснив толком, по какой надобности. Но Луи за годы, что герцог был с ним рядом, привык доверять ему, ни разу не разочаровавшись.       Луи поднялся с колен и сел рядом с матерью, продолжая согревать её руку в своих. Они молча сидели какое-то время. Анна о чём-то думала, и Луи не смел потревожить её ни словом, ни вздохом, ни движением.       Вдруг она повернулась к нему.       — Луи, ты знаешь, что я люблю больше всего на свете вас: Рене, тебя и Александру. Вы — самое дорогое, что у меня есть.       — Матушка…       — Послушай меня, — она замерла на мгновение и продолжила тем твёрдым голосом, которым обычно говорят, приняв окончательное решение. — У меня есть тайна, которая касается тебя. Но не я расскажу тебе её, я дам возможность тому, кто заслуживает этого больше меня. Кто любил тебя все эти годы, был рядом даже тогда, когда не мог быть рядом физически, кто хранил и оберегал тебя словом, шпагой и молитвами.       — Вы говорите о герцоге Андоррском? — догадался Луи. — С ним случилась беда?       — Прочти это, сын мой. — Анна протянула сыну адресованное ему письмо Арамиса. — Ты видишь, что конверт запечатан. Я не знаю, что в нём, но не сомневаюсь, что Рене нашёл самые верные и нужные слова. Я только лишь об одном тебя прошу, Луи. Когда ты всё узнаешь, я прошу тебя понять и простить.       Анна отдала письмо откровенно удивившемуся её словам сыну, поцеловала его и, прижимая к груди своё письмо, медленно пошла по дорожке к выходу из зимнего сада. Она шла в часовню молиться, чтобы Арамис успел вернуться.       Луи провожал мать взглядом, пока она не скрылась за поворотом живой изгороди. Опустив глаза на руки, он смотрел на письмо, почему-то боясь открыть его. Наконец, он решился, и первые же строки повергли его в шок.              «Луи…»              Герцог никогда не позволял себе так обращаться к нему, хотя они стали настоящими друзьями и нередко проводили время вместе не как король и его министр. Сидя у камина, они пили вино и смеялись, разговаривали обо всём подряд, иногда просто молчали. Луи всегда чувствовал себя с супругом матушки свободно и легко, и от неожиданного обращения к нему сейчас испытал не гнев от недопустимой фамильярности, а отчего-то грусть, что не услышал такого прежде наяву.       Луи вновь посмотрел на текст.              «То, что я скажу тебе сейчас, я должен был бы сказать при личной встрече, но Господь может решить всё иначе, и на его приговор я не могу повлиять. А на твою милость всё же надеюсь.       Много лет назад я полюбил женщину. Я был уверен, что нашей любви не суждено стать браком. Но Господь оказался милостив и, не знаю за какие такие заслуги перед ним, подарил нам счастье в лице нашего сына.       Тебя, наверное, удивляет, зачем я тебе рассказываю эту историю.       А объяснение очень простое. Сейчас я скажу тебе то, что не решался сказать все эти годы. Я рассказываю тебе это, потому что этой женщиной была твоя мать. И ты — мой кровный сын.       Прости меня, Луи. Я пойму, если Анна решит не отдавать тебе письмо, слишком оно похоже на разорвавшуюся бомбу. Как сказал бы Портос, с которым я уже попрощался, оно «расхерачит» твою жизнь. Но я полагаюсь на мудрость Атоса, который всё знал с самого начала и, прощаясь со мной, не сомневался в твоей силе принять правду, в том, что ты справишься с ней.       Меньше всего на свете я бы хотел причинить тебе боль. Для всех ты — сын короля Людовика XIII де Бурбона, и для наших современников ты им и останешься. А судьбу потомков решите вы — ты и твоя матушка. А я просто приму ваше решение. Ведь если всплывет твоё истинное происхождение, мне даже думать страшно, как враги короны могут обернуть это против правящего дома. Наше общество и без того беспощадно к незаконнорожденным, а к королям — особенно.       Сейчас я говорю тебе правду, потому что дни мои сочтены. У меня может не остаться времени вернуться, чтобы увидеть вас напоследок и сказать, как я вас люблю. Я должен успеть закончить дела, которые касаются нашей четвёрки. Это дело чести, эти люди дороги мне также как и вы.       Прости меня, Луи. Моей самой большой мечтой было обнять тебя как отец сына, сказать тебе, как я любил, люблю, и всегда буду любить тебя и на этом свете, и за его пределами. Но я смиренно приму, если Господь не удостоит меня этой милости.       Поэтому сейчас я хочу сказать последнее. Я люблю тебя, сын мой, и прошу простить меня, если что-то было не так.       Рене Сантьяго, герцог Андоррский. Твой отец…»              Луи сидел, словно молнией пронзённый неожиданным признанием. Консорт — его настоящий отец? Это казалось невероятным. Но постепенно Луи вспоминал, как светились теплотой и любовью карие глаза, когда герцог смотрел на него, как опекал в детстве и выслушивал откровения в юношестве. Луи всегда знал, что консорт выделит ему время, когда бы он ни попросил его об этом. Герцог никогда не был занят для него. Луи даже вспомнил, как однажды простудился и метался в горячке, но каждый раз, открывая глаза, видел у кровати мать и консорта, а на диване рядом с ним — кипы бумаг. Герцог продолжал выполнять обязанности первого министра, не отходя от кровати больного короля, но только сейчас Луи осознал, что и выполняя долг любящего отца.       Получается, что все эти годы Луи оплакивал смерть отца, а тот всё время был рядом. Король Людовик остался в памяти Луи заботливым и любящим, но если задуматься, он был совершенно не похож на покойного короля. Ни характером, ни привычками. А рядом с консортом сердце Луи переполняло необъяснимое чувство гармонии. Луи никогда не задумывался, почему ему всегда было так комфортно рядом с герцогом, почему его всегда к нему так тянуло. «Это был голос крови», — только сейчас понял Луи. — «Меня тянуло к нему, потому что голос крови не обманешь. Отец…»       Луи плотно сжал губы, и только розовый куст видел, как плачет молодой король.       

***

      Над резиденцией французских королей лениво просыпался новый день, когда словно впуская во двор редкое зимнее солнце, перед каретой, запряжённой четвёркой усталых лошадей, распахнулись ворота. Арамис улыбнулся, увидев вдали между лишённых листвы деревьев очертания Лувра. Успел вернуться. Дай Бог, успеет закончить и оставшиеся дела: часть документов надо сжечь от соблазна подальше, другую часть зашифровать, чтобы могли прочитать лишь знающие тайну единицы, написать несколько писем.       Мысль о письмах заставила сердце учащённо заметаться в груди. Что решила Анна? Как поступила?       Лувр ещё спал этим ранним утром, когда тихие шаги раздались в его коридорах. Арамис решил не будить Анну и прошёл в кабинет. Почти упав на стул за столом, он дотянулся до окна, приоткрывая его. С каждым днём дышать становилось всё труднее, каждый вдох вызывал жуткую боль в груди, скрывать которую помогала лишь старая мушкетёрская выдержка. И вот уже который вечер Арамис закрывал глаза, понимая, что может их не открыть, и вот уже которое утро снова просыпался после зыбкого сна, который ему давало сильное снотворное и обезболивающие снадобья, понимая — Всевышний отчего-то не торопится забрать его к себе, испытывая на прочность.       «Господи, — Арамис смотрел, как медленно поднимается зимнее солнце, — почему ты не облегчишь мои страдания и не заберёшь меня к себе? Неужели я так много нагрешил, что ты решил меня напоследок наказать? Засыпать каждый вечер в готовности к встрече со смертью и просыпаться, понимая, что час ещё не пришёл, и вновь преодолевать боль — наказание похуже ожидания Страшного Суда. Почему, Господи?»       Арамис достал из-под рубашки когда-то подаренный Анной крест и посмотрел на распятие в ожидании ответа, но Господь молчал.       В дверь постучали. После секундной паузы вошёл Иларио — его секретарь. Ему было немногим за тридцать, из которых последние двенадцать лет он неотлучно был рядом с консортом. Иларио Арамису порекомендовал перед смертью сам Тревиль, признавшись, что этот парень — его незаконнорожденный сын. Тревиль ещё попросил Арамиса, если мать не откроет правду, самому рассказать всё в конце своей жизни. Арамис пообещал. Но письмо Иларио он написал одним из первых ещё до отъезда в прощальную поездку к друзьям.       — Ваша Светлость, — Иларио склонился в почтительном поклоне, — ваше лекарство.       — Думаешь, стоит? — слабо улыбнулся Арамис. Лишь перед Иларио он позволял себе слабость, но никогда на глазах других.       — Раз Господь пока держит вас в этом мире, значит, так надо, значит, ещё не все дела вами закончены здесь.       Иларио протянул бокал с отваром, и Арамис послушно выпил, привычно поморщившись от горечи.       — Как ты узнал, что я вернулся? — Арамис был уверен, что карета была незаметна со стороны окон покоев.       — Я все эти ночи спал здесь и услышал ваши шаги.       Арамис улыбнулся и жестом отпустил Иларио.       

***

             Закрыв дверь, Иларио готовился приступить к ежедневному разбору утренней почты, как вдруг тишину крыла нарушили звучные шаги, и дверь в приёмную распахнулась.       Арамис, услышав шум в приёмной, решил сам посмотреть, что происходит в столь ранний час, и даже понадеявшись, что это очередное покушение на него — враги уже пытались воспользоваться его угасающим здоровьем, каким-то хищным нюхом чуя, как под пока ещё стойкой телесной оболочкой стремительно гаснет жизнь.       Открыв дверь, Арамис застыл на пороге.       Их взгляды встретились, и Арамису показалось, что земля уходит у него из-под ног. Он схватился за косяк, не замечая двух пар испуганных глаз.       — Разбудите доктора Карлини, а более никому нас не беспокоить, — приказал Луи, направляясь к двери. Он с трудом сдерживал себя, чтобы сохранять положенную статусу выдержку, пока не закрылись двери за его спиной. Но едва раздался щелчок, Луи в один шаг оказался за уверенной прямой спиной. — Отец… — он замер, смотря на спину того, кого знал столько лет как своего первого министра и консорта, уверенный, как, должно быть, и все, что их брак с матушкой был лишь политический союз, когда Андорра, правящим герцогом которой был консорт, вошла в состав Франции.       Арамис вздрогнул, услышав слово, которое уже и не мечтал услышать.       Отец повернулся, и Луи увидел, как заблестели его глаза. Он подошёл совсем близко и коснулся подушечками пальцев шрама на щеке в густой сетке морщин, собрал предательскую влагу, когда его руку накрыла другая. Луи как всегда вздохнул, увидев четыре пальца вместо пяти. Рука отца дрожала, он порывался что-то сказать и не мог. Глаза были полны обожания и тоски по утраченному времени, потраченному на сокрытие правды, по несказанным вовремя словам и непроведённым вместе дням.       — Сын… — наконец дрожащим голосом смог произнести Арамис, — мой…       Луи вытащил из внутреннего кармана камзола письмо, которое Арамис сразу узнал — то самое, что он писал бессонной ночью в доме Портоса.       — Прости меня, мой Луи… — Арамис осторожно коснулся волос сына, смотрел на него словно в первый раз.       — За что? Мне не за что вас прощать, отец. Да, я не знал правду о моём рождении, но вы всегда заботились обо мне, любили меня. Я знал, что в любую минуту могу рассчитывать на вашу защиту и помощь.       — Да я бы жизнь за тебя отдал, — голос, тон, которым Арамис сказал эти слова, не оставлял сомнения в их искренности.       — Я знаю. Всегда знал. Отец.       Луи порывисто обнял отца. Каждой клеточкой своего тела он сейчас впитывал неведомую ему ранее близость родного человека, вдыхал запах, который помнил с детства, когда был ещё совсем маленьким.       — Я почему-то запомнил, как назвал вас слугой, и сейчас мне стыдно за это, — пробормотал Луи, но отец лишь по-доброму усмехнулся, обхватывая его здоровой рукой за плечо.       И Луи ещё крепче обхватил отца за шею, чувствуя, как прерывисто бьётся его сердце, старался запомнить эти мгновения и ощущения. Арамис же, обнимая сына, только сейчас понял, почему Господь не торопился забирать его к себе.       Они не знали, сколько времени так простояли, пока Луи не почувствовал, что отцу тяжело держаться на ногах. Он помог ему дойти до кресла и опуститься в него. Сам же он, не сводя с него глаз, сел в кресло рядом.       — Я боялся надеяться на такое счастье. — Арамис улыбнулся. — Пули, шпаги не боялся; в каземате, когда ждал казни за то, что полюбил твою мать, не было страха; Рошфора послал, когда он пытался купить моё признание в обмен на жизнь. Даже когда написал письма, пределом мечтаний было, чтобы ты и твоя мать получили их.       — Мы получили их, отец.       Для Луи сейчас слово «отец» было в новинку и имело совсем иной «вкус» на губах, чем когда он так думал про того, кого считал своим родителем. Память не сохранила, как он произносил это слово, будучи маленьким ребенком, но ощущение сейчас нравилось Луи.       Арамис посмотрел на сына, не зная, как задать вопрос, который вертелся на языке, но Луи внутренним чутьём всё понял сам.       — Матушка была очень… огорчена вашим письмом, — с паузами заговорил он, — тем известием, которое вы сообщили. Скажите же, что это… ошибка…       Арамис посмотрел на сына, и Луи пронзила боль грядущей утраты.       — Это не ошибка, — вздохнул Арамис. — Каждый день может стать для меня последним. Мне всё труднее ходить и дышать. Теперь я уже не смогу скрывать это от Анны, как мог ещё до поездки к друзьям. Это путешествие забрало почти все оставшиеся силы, но я не жалею о нём, и, даже зная, повторил бы всё заново. Но засыпая, едва дыша, я просыпался и не мог понять, почему Господь не забирает меня к себе. Я даже предположить не мог, что он подарит мне такую милость как встречу с тобой, сын мой. Теперь я понимаю, что он ждал, когда мы поговорим. Теперь я счастлив так, как и мечтать не мог. И теперь, зная, что ты прочёл моё признание, я могу спокойно уйти.       — Не говорите так, отец! — вскинулся Луи. — Я соберу по Европе лучших докторов!       — Позови лучше духовника, сын мой.       Сердце Луи разрывалось от боли и беспомощности. Ведь столько ещё не сказано!       Арамис почувствовал всю искренность своего сына и решился.       — Луи, — Арамис снял с пальца перстень герцога Андоррского, — когда меня уже не будет рядом с тобой, этот перстень откроет не одну дверь. Я прошу тебя дойти до конца. Ты — король, но ты познаешь, насколько богаче может быть человек, если у него есть то, что ты там, в конце пути, найдёшь. Сохрани это — это всё, о чём я прошу. И позаботься о сестре. Я не хотел ей сначала говорить, но думаю, что Александра заслуживает знать, насколько она сильная, как я люблю её и горжусь ей.       — Я обещаю, что всё сделаю, — кивнул Луи. — Я попрошу Алекс зайти к тебе, когда она проснётся.       Они все четверо провели день в кабинете Арамиса. Тот уже не скрывал боль, с перерывами, но продолжал разбирать документы, когда не было сил писать — читал или надиктовывал Иларио, отложив дела лишь на обед, который Анна приказала накрыть здесь же. Луи отменил намеченные дела, благо, не было ничего сверхсрочного. Алекс восприняла новость стойко, но Арамис заметил, как дочь всё время старалась быть ближе, словно хотела впитать напоследок больше тепла его объятий. Все годы Арамис, не имея возможности быть отцом с сыном, восполнял её с дочерью, даря ей любви за двоих и беспокоясь, не душит ли он дочь чрезмерной заботой. Но Алекс никогда не возмущалась, охотно занимаясь верховой ездой и изучая оружие. На все удивлённые вопросы фрейлин принцесса тактично посылала придворных к мадам д’Артаньян, которую муж так же всему этому в своё время обучил.       Впервые за всю жизнь семья была вместе, и Арамис от переполнивших его эмоций словно помолодел лет на тридцать. Но к вечеру тянущая, тупая боль в сердце обострилась.       Алекс принесла лекарство, они подождали, пока сердце немного успокоится, и медленно пошли в спальню, окружив Арамиса. Каждый был готов подхватить его в случае необходимости даже на глазах у придворных, как нарочно встречавшихся почти на каждом шагу, но Арамис с честью выдержал этот путь. Лишь от двери до кровати Луи всё же помог отцу дойти.       Арамис отказался принимать снотворное, попросив Анну прилечь рядом.       — С тобой боль отступает сама. А смотреть на тебя хочется бесконечно, — улыбнулся он.       Под ласковыми поглаживаниями по волосам рукой любимой Арамис всё же уснул. Луи с Алекс попросили мать остаться в эту ночь в их с отцом покоях и заняли софу и кресло. Полный волнующих событий день быстро сморил и их.       Арамис проснулся от острой боли. Он открыл глаза и увидел спящую рядом Анну, Алекс на софе и Луи в кресле. Король Франции свернулся трогательным калачиком. Улыбнувшись, Арамис вновь перевёл взгляд на Анну, хотел коснуться рукой, но лишь погладил воздух напротив её губ.       Покои вдруг залило ярким светом. Переведя взгляд на окно, Арамис удивился, потому что на часах было около трёх ночи. Он неожиданно легко поднялся с кровати и медленно подошёл к окну. Раздвинув портьеры, он зажмурился от ярчайшего света, ноги подкосились, и Арамис упал в стоявшее у окна кресло. Боль становилась всё сильнее, заполняя собой тело. И тогда он всё понял.       Он посмотрел в окно и улыбнулся.       

***

      Луи открыл глаза, по тусклому свету понимая, что наступило раннее утро. Приподнявшись, он увидел только что проснувшуюся сестру. Алекс опустила ноги на пол и тут же вскочила. Мама на кровати лежала одна, но, оглядев комнату, они увидели отца в кресле у окна. Должно быть, проснувшись раньше, он решил встретить рассвет.       — Отец! — Алекс босиком подбежала к креслу и уже хотела было пожелать доброго утра, когда увидела бледное лицо и замерла.       — Отец… — Луи был более стремителен, обогнув кресло и упав перед ним на колени.       Глаза отца были закрыты, а на губах замерла улыбка человека, познавшего в последние свои минуты наивысшее счастье, какое может быть даровано Всевышним.       Луи с Алекс смотрели на застывшее лицо отца, на закрытые глаза и еле уловимую улыбку на губах и не заметили, как к ним присоединилась мать.       — Арамис… — хриплым шёпотом позвала Анна, падая рядом с сыном. Луи едва успел поймать её, и она тут же разрыдалась, уронив голову на колени мужа. Слезы душили её, сердце разрывалось от боли. Она нащупала его холодные ладони, не в силах принять неизбежное, что всё-таки случилось.       В дверь постучали, в покои тихо вошёл Иларио.       — Ваше Королевское Высочество, посыльный от Его Величества короля Испании.       Луи поднял голову, не думая о том, как выглядит в глазах секретаря король, стоящий на коленях, и, не поворачиваясь к Иларио, посмотрел на лицо отца.       — Ваше Величество… — голос Иларио дрогнул.       — Передайте посыльному, — глухо зазвучал в тишине спальни голос королевы, — что Его Королевское Высочество не сможет его принять. Передайте, что, — Анна поцеловала руку мужа, — герцог Андоррский скончался этой ночью.       Иларио вздрогнул всем телом, но не подал виду. Он поклонился тому, кому верно служил последние двенадцать лет, семье, что сейчас на коленях стояла возле кресла с телом великого для него человека и, тихо затворив за собой двери, вышел.       Никто не посмел их тревожить, и они долго сидели возле тела отца и мужа, не чувствуя ни затёкших от неудобной позы ног, ни внезапно подувшего в окно ветра, который теребил волосы, но не мог высушить слёзы в глазах.