В воспоминаниях

      Я ворочался на кровати уже где-то час, изо всех сил пытаясь уснуть и в кои-то веки не думать о том, что же теперь будет. Но не думать не получалось. В голове то и дело мелькали оранжевые язычки пламени, охватившие бинт на руке Наны, а вслед за ними — снопы искр и жесткая, вся в шипах, лоза терновника перед глазами. Сквозь тонкие шторы сверкала молния. Такая же яркая и внезапная, как магия Наны, вырвавшаяся на свободу по одному лишь взмаху руки. Уставившись в потолок и решив нагло игнорировать кота, скребущегося в дверь, я потонул в воспоминаниях.       Сколько себя помню, мне тяжело было найти общий язык со сверстниками. Даже если у нас совпадали интересы, через пару недель весь интерес затухал. В детстве я часами сидел после уроков на качели, пока за мной не приходила мама. Она знала, где меня найти, потому что место всегда было одно и то же. Я раз за разом надеялся, что однажды вместе с ней придет и папа. Последний раз мы виделись, когда мне было то ли пять, то ли шесть лет. Отец занимался археологией, как рассказывала бабушка, и последним из его исследований стало изучение какого-то древнего храма на юге Японии. Он исчез, так и не закончив начатое. Вместе с ним пропали все его волшебные рассказы, которые я слушал редкими вечерами перед сном, когда папа не был в отъезде. Ни мама, ни кто-либо другой не могли точно сказать, что же с ним произошло. За прошедшие двенадцать лет от него не пришло ни вести.       Я беззвучно плакал по ночам, уткнувшись распухшим сопливым носом в подушку и обнимая потрепанного плюшевого мишку, любимую игрушку отца. Мне мерещились тени, снующие по полу комнаты и шелестящие одеждой в шкафу. Из-за страха перед ними приходилось зарываться в одеяло с головой даже в жару. Но стоило лишь наступить рассвету, как потустороннее движение прекращалось. Я не понимал, что происходило вокруг меня многие годы после исчезновения папы. Мне просто было страшно отвернуться от стены и посмотреть на нечто, кружащееся по тонкому ковру. Теперь я могу беспрепятственно сделать это: от теней не осталось и следа, когда ко мне впервые пришли гости. Вернее, один гость. Моя одноклассница Нана. Тогда я и не заметил чего-то странного, но ночь была удивительно спокойной.       Как сейчас помню, наше с Наной знакомство произошло из-за ливня. Полтора года назад мы попали в один класс старшей школы. Сидели за соседними партами, но не обращали друг на друга особого внимания. Я был поглощен химией и биологией, потому что хотел поступить потом в медицинский университет Токио. Нана же все время что-то рисовала, лишь изредка отрывая взгляд от бумаги, заправляя за ухо гладкую прядь оранжевых, словно апельсиновая корка, волос и улыбаясь подошедшим подружкам. На обед она каждый день приносила большой бенто с тушеным мясом и рисом. Пряный запах соуса, от которого непроизвольно текли слюнки, разлетался по всему кабинету. Какое-то время мне даже хотелось попросить рецепт.       Однажды на уроке английского, дававшегося мне куда лучше химии или биологии, нам сказали обменяться письмами. На листочке бумаги, протянутом Наной, царил невообразимый хаос: почти над каждым словом и по бокам были подписи на японском, причем настолько кривые, что я едва ли мог прочитать их. Тогда мне с трудом удалось разобрать половину текста. Вернув работу соседке, я посоветовал ей серьезно поработать над почерком и по возможности не переводить каждое слово, включая артикли. Нана лишь коротко кивнула.       После летних каникул, когда у нас начался второй семестр, я корпел над учебниками даже в обеденный перерыв, зачастую забывая поесть. Подвижки в изучении органической химии были минимальными, сколько бы усилий ни прилагалось, а времени оставалось не так много — всего два с половиной года. Я пытался впитать в себя как можно больше теории, чтобы потом легче усвоить практику, но что-то постоянно ускользало и не могло осесть в памяти надолго. Простейшие задачи с углеводородами решались с превеликим трудом, хотя все внимание целиком отдавалось им.       — Что ты делаешь? — голос Наны, внезапно возникшей перед моей партой, вывел меня из безрезультатных раздумий. Подняв голову и встретившись с лучистыми глазами в обрамлении пушистых оранжевых ресниц, я почему-то подумал, что она сейчас станет смеяться надо мной. Но произошло нечто другое. — О, это же химия. Решил домашку сделать заранее?       — Нет, я просто упражняюсь. Хотел начать с чего-нибудь простого… — выдавил я, прикрывая рукой полупустой лист и чувствуя, как краснею. Признаваться, что у меня не получается решить столь простую, одну из первых в сборнике, задачу, не хотелось совершенно. Домашка же наверняка была куда сложнее.       — Очень здорово, — рука Наны, замотанная бинтами, поправила волосы. Девушка наклонилась, чтобы посмотреть в листок. — Только мне кажется, что ты купил не то пособие. Смотри, — она перевернула сборник и указала на обложку. — тут только олимпиадные задачи.       — И правда, — казалось, мои щеки теперь горели еще ярче. Какой же я дурак! Не удосужился даже прочитать, что за книгу покупаю!       — Могу посоветовать сборники попроще, — улыбнулась девушка. Ее золотистые, почти такие же, как у меня, глаза неотрывно смотрели на меня, ожидая ответ.       — Буду только рад, Нана-чан.       — Хорошо, давай листочек, и я напишу, — она подхватила тонкими пальцами бумажку с задачей, мимолетно коснувшись моей руки. По коже прошелся колкий заряд статического электричества. — Вот, держи.       — Спасибо, — проговорил я, взяв протянутый листок. Удивительно, но теперь у меня получилось разобрать ее почерк с первого раза. Он стал куда лучше за последние пять месяцев, — Большое спасибо.       — Обращайся. Помогу, чем смогу, — Нана подмигнула мне и, понизив голос до шепота, будто хотела сказать что-то секретное в окружении двадцати одноклассников, сказала: — Если честно, я тоже планирую поступать в медицинский.       Помню, что посмотрел тогда на нее чересчур изумленно. А потом начался урок.       После того дня и прочтения нескольких книг, предложенных Наной, я начал изредка смотреть вправо на занятиях. Старался незаметно пройтись взглядом по оранжевой копне волос и по записям в чужой тетради. Нана многое знала из химии, хотя анатомия ей нравилась больше, судя по ее словам. Мне было очень неловко, но хотелось попросить помощи у нее. Я никак не мог найти подходящего момента, чтобы произнести такую банальную просьбу, и раз за разом откладывал разговор на потом.       Через две недели мне уже стало противно от самого себя и своей стеснительности. После уроков я так и не набрался смелости подойти к Нане и попросить ее о помощи. На небе висели свинцово-серые тучи, предвещавшие скорый дождь. Выйдя на улицу, я остановился перед лестницей и глубоко вдохнул сырой воздух. Уже начинали падать тяжелые крупные капли. Зонт мирно лежал на моей прикроватной тумбочке или где-нибудь в коридоре, забытый перед отъездом в школу.       — Сильный же сегодня дождь, — спустя пару минут, когда ливень разошелся, ко мне подошла Нана. В забинтованной руке у нее был оранжевый, в цвет волос, зонт.       — Да, а я совсем забыл, что его обещали, — неожиданно для себя, я засмеялся. Перспектива вымокнуть до нитки совсем не прельщала.       — Тогда пойдем, — девушка открыла зонт и протянула мне, чтобы я нес его.       С трудом, но мне все же удалось открыть рот — идти молча было бы еще хуже. Мы говорили без умолку, пока не дошли до остановки. Там, коротко попрощавшись, я запрыгнул в автобус…       Из воспоминаний меня выдернул дикий грохот на кухне. Наверняка кот. Я сел на кровати и, бросив взгляд на настенные часы, отправился устранять катастрофу.