В бездну

Под пальцами кожа шершавая и холодная. В комнате невыносимо душно, но по плечам бегают мурашки, и касания обжигают. Ладони обхватывают белые запястья аккуратно, нежно почти, и Казутора сжимает руки в ответ. Смотрит пристально, не моргая, дышит едва, волнуется словно. Баджи считывает в стеклянных зрачках бездну. Она задумчива и спокойна. Она поглощает солнечные лучи и на чёрной глади не мелькают блики. Это, наверное, пугающе. Когда в глазах пусто — сплошное ничего. Когда в нём можно задохнуться. Вмазаться в это «ничего» по-глупости и застыть в бесформенной густой черноте. Наверное, страшно до одури задыхаться с «ничем» перед поплывшим взором. Возможно, поплывшим — там ведь и не увидишь. Баджи привык попадаться, привык к удавке на шее. Она стягивает до космоса на обратной стороне век и жжения в лёгких, но никогда не лишает головы. Бездна схлопывается, когда Казутора медленно моргает и смотрит на него. Не сквозь и не внутрь, сканируя содержимое черепа, а прямо — в вязкое золото. Баджи ловит эти моменты руками, обжигая кожу и смотрит в ответ, сквозь тлеющие ресницы. Холодные пальцы переплетаются с его в неразрывный замок, ключ от которого затерян в лабиринте чужой головы. Казутора слепо выбросил его сам, Баджи задал направление. Неосознанно, но ни о чём теперь не жалея. У Казуторы щёки расчерчены длинными острыми тенями и поцелованы жгучим солнцем. Баджи останавливает себя за секунду до того, как в голове всплывут запретные мысли. Останавливает, но тянется ближе, лбом касаясь чужого. И задыхается, ловя во взгляде весёлые искры. Ловя во взгляде ожидание. Баджи сжимает пальцы сильнее, почти до боли, тянет за тонкие руки на себя, оглаживая сухую кожу. Баджи с дрожью сцеловывает с бледных щёк веснушки, дурея от собственной смелости и согревает заледенелое тело собой.