все то, что было до тебя

я, понимающий душой, отнюдь не головой, лишился холода зерновых глаз — в них проросла печаль, и глас ее мольбы возвел в экстаз миропрощения и самоудушения. я не был глуп, так мне казалось, я думал обрести покой — что сердце, наконец-то, станет головой: что буду я милей себе в разбитом зеркале твоей квартиры, и, может, улыбаться иногда — что я, смотрите, проверяйте, мести не ищу — прощайте, говорю: да, жалость — это страшно, но нам важнее то и то: что ты, молящийся отважно, поверишь всей душой, что это правда важно — быть некоторой добротой. и что когда гутаришь ты внезнáчай о чьей-то смерти у дырявого крыльца — а мать твою что ждет в затмении — не болезнь ли альцгеймера? она одна — ушел ты, и что теперь? закрыта железяка-дверь на два замка — так их взломают, у жизни нет конца, но есть конец у совести. но это ладно — может быть, а может и сулить тебе удачу-госпожу, сверкнувшую на небе звездопадом тысячи удачь: не забывай что после тысячи везений придется нам упасть на колени под червивым небом февраля, ставшего от мокрой метели самым длинным апрелем с вечной слякостью, и — не факт, что солнечной трелью, через битое ванны стекло отражаясь, в конце эта поебота обернется удачей.