все то, что было до тебя

у смерти твои глаза и до крайности — твой облик: мне снится, что мы идем бок о бок, но ты не моя, ты — всеобщая: и каждый может увидеть, и каждый может коснуться, и каждый может покаяться, — в общем-то должен, если дошел до крайности; а мне не хватает тайности, таинства и причастия, холодны мои слезы, как первый снег, и так же быстро тают, плавится кожа от твоего взгляда, как плавится, словно дух, икона богоматери от трепета свечи полугаснущей, полустонущей от распятия твоего умудренного; и кончается воздух на выдохе рваном, и бежит слеза, тушит огонь в сердце мраморном; не отпускай меня, не уходи, пожалуйста, правда, конечно… всегда только я тебя держала за руку. ничего, мне и вовсе не больно — дошла до крайности, растеряла остатки самообладания, — а руки твоей больше нет… не сожжен твой храм, не разрушен: он — тот мрамор, и сломлен вовек не будет, я прошу — дай раскаяться мне, тщедушной… дай отведать плоть и испить багрянец твоей крови — акт любви, клятва коленнопреклонная. только мрамор с чего-то темнеет вдруг, будто кóптится… страх, обида и ужас множатся, потому что иду одна, потому что весь мир не нужен мне, — если он не скупится на глупость, забыв о твоем покровительстве, — если он без тебя. и к тебе могу ближе быть, только став твоею противоположностью. мой закон, моя исповедь: никогда не была моей, — но будешь. я устала испытывать гордость и малодушие, сердце свое на прочность испытывать. и когда я вижу воочию твоих глаз сияние вечное — я прощаю себе все, даже небезупречие, оттого что я, наконец, с тобою; не подстать, — но хотя бы рядом, у ног, и на губы мне, из стигмат твоих, льется чистый кагор. насмотревшись в глаза, просыпаюсь. не считаю круг, но в груди болит, что-то ежится… жизнь продолжится. сон — проклятие? жизнь приложится; и однажды взойдет не солнце, а мой закон, писанный мраморной крошкой.