Отвлеки меня от божественного

      Чэн Цянь уставал всё быстрее и быстрее. Они оба. Просто когда Янь Чжэнмин устанет, он громко скажет об этом и сразу же сядет. Когда Чэн Цянь устанет, он просто будет продолжать тащиться вверх (всегда вверх), пока на его висках не заблестит характерный пот, пока Янь Чжэнмин не пронзит его насквозь сотней взглядов, острых, как тысяча кинжалов. Только тогда Чэн Цянь, наконец вздохнет и произнесет: «Я устал» — и позволит Янь Чжэнмину толкнуть его сесть на камень.       Янь Чжэнмин подло подозревает, что Чэн Цянь намеренно игнорирует его урок «упражнения в выражении наших потребностей». Чэн Цянь был и есть самым неблагодарным младшим братом.       Где-то в районе 30 000 сейчас (они не согласны с точным числом), Чэн Цянь сидит потный рядом с Янь Чжэнмином. Ступени узкие, поэтому они прижимаются друг к другу, бедро к бедру, свернувшись калачиком, как любая пара влюбленных в более темных местах, чем это. На данный момент ветер стих. В полной тишине Янь Чжэнмин наблюдает, как поднимается и опускается спина Чэн Цяня, склонившись над ним. Он чувствует его вес, его присутствие и восхищается.       Тело, выращенное из нефрита, с помощью этих ступеней вернулось теперь к бренной не изящности. Рука Янь Чжэнмина тянется, чтобы коснуться, прежде, чем отдернуть её.       Чэн Цянь искоса смотрит на него.       — Что?       Янь Чжэнмин не может найти слов. Глядя на смущенный хмурый взгляд Чэн Цяня, он может только неуклюже спросить:       — Твоё… сердце. Оно...       Понимание разглаживает лицо Чэн Цяня.       — Нет.       Он наклоняет голову вниз и обеими руками рассеянно дергает себя за волосы.       По правде говоря, Янь Чжэнмин уже знал. Ступени не возвращают мёртвых к жизни, они только отягощают конечности того, кто по ним взбирается, напоминают даже совершенствующимся, которые бросают вызов гравитации на ветру и мечах, что они тоже когда-то произошли из крови, пота и тяжести. Это должно быть мучительно. Почти мучительно.       Янь Чжэнмин чувствует привкус крови в горле каждые четыреста шагов. Он более вспотевший, чем за сотню чопорных, привередливых лет. Он не осмеливается подумать, как он должен пахнуть — в последний раз он сжигал себе ароматную палочку ладана еще до того, как переплыл море Бэймин.       Янь Чжэнмин говорит:       — Позволь мне.       И осторожно раскручивает и снова завязывает волосы Чэн Цяня, следя за развевающимися и мокрыми от пота прядями на его лице и шее. Собственный защитный талисман Янь Чжэнмина снова прячется внутри ленты. Красиво и аккуратно.       Нет места, где бы он предпочел быть, нет боли, которую он предпочел бы почувствовать, кроме жжения в лёгких, боли в ногах и приятного укола от наблюдения за тем, как Чэн Цянь наклоняется к его прикосновениям.       Он проводит большим пальцем по изгибу уха Чэн Цяня и беззаботно смеётся.       — Твое сердце не бьётся, а ухо, вот, покраснело?       Чэн Цянь моргает. Поворачивается, застряв между смехом и недоверием.       — Старший брат, ты начнешь это снова? В настоящее время? Ты действительно такой ненасытный, или тебе просто скучно?       — Нет, — искоса смотрит на него Янь Чжэнмин. — Как я могу скучать, когда я с таким хорошеньким, как ты?       Чэн Цянь беспомощно качает головой.       — А знает ли ваш муж, — говорит он тихо и грубо, — что вы развлекаетесь с такими хорошенькими в таких тёмных, одиноких местах? — он медленно прижимает Янь Чжэнмина к ступеням, его глаза подобны фонарям в сумерках, а улыбка изогнута, как крючок.       Янь Чжэнмин просто смеется над этой улыбкой, изо всех сил. Он чувствует, как чья-то рука обхватывает его затылок, защищая от ступенек, а затем Чэн Цянь целует его нетерпеливо, настойчиво. Живой, живой, живой.