killing for mercy

Они сидят в его кабинете и смотрят, как за окном рождается рассвет. У них осталось не так много времени — потом приедет полиция, скорая и спец-агенты. — Иди ты нахер, Трэвис, — плюётся Лора и, сморщив лицо, делает глоток виски. Шериф лишь цокает языком и отбирает у неё бутылку. — Нет, детка, это ты иди нахер. Тебе вообще можно пить? Тебе сколько? Кирни смеется. Ее осунувшееся тело облегает уродливое мамино платье. Хэккет грустно ухмыляется. Мамы у него больше нет. — То есть убивать оборотней мне можно, — спрашивает девушка, — а пить — нельзя? Трэвис пожимает плечами и смотрит ей в лицо. На нем все еще кровь, и он не знает чья: ее, его или его родных. Мужчине хочется стереть с этого лица остатки кошмарной ночи, а затем и ее улыбку. Он сжимает кулаки. — Чего? — Лора глаз не отводит, лишь ухмыляется. — Думаешь как бы меня придушить? Трэвис в ответ лишь надменно улыбается, а потом говорит уставшим голосом: — Почему ты не убила меня, Лора? Девушка дёргается, словно ее имя — удар по щеке. Кажется, это первый раз, когда мужчина называет ее по имени. Она прячет свои трясущиеся руки за спиной, глаза отводит в сторону. Смущается. — Не хочу сидеть за решёткой. Насиделась. Шериф вздыхает, раздражается, как тогда, на первом допросе. — Ты не умеешь врать. — Знаю, — парирует она и снова забирает у него бутылку из рук. Лора еще не готова сказать ему правду. Она не готова сказать правду даже самой себе. — Почему ты хотел, чтобы я убила тебя? Трэвис не задумывается, отвечает сразу:  — Ты сама знаешь. Я испортил тебе жизнь. Так мы были бы квиты. От равнодушного тона Лору коробит. Она вздыхает, руками сжимает подол этого долбанного платья. — Я хотела всадить в тебя пулю, — девушка злится, но на ее лице широкая улыбка. — Каждый долбанный день. Трэвис ничего не отвечает на это признание, лишь скрещивает руки и не сводит с нее глаз. Его взгляд напряженный, тяжелый — словно он снова ей не доверяет. Его радужка глаз темная с красным отливом, и Лоре на секунду кажется, что этот отлив — багровый цвет крови. Моргнув, чтобы избавиться от наваждения, она понимает: это всего лишь блики рассвета. Но мрачная тишина продолжает заполнять комнату, и дышать отчего-то становится тяжелее. Они оба смотрят на лежащий пистолет напротив них. Никто из них не двигается с места. Они оба устали. А может, они просто сошли с ума. Кирни, мечтающая о двенадцати пулях в теле человека, сидящем рядом, не сразу замечает, как он прикасается к ее руке. Трэвис перехватывает ее запястье, и в этот раз — это не жест полицейского. Это другое. И Лоре почему-то от этого намного страшнее. — Убери свои гребанные руки от меня, — злобно шепчет она, пытаясь вырваться. Шериф (теперь) по-привычному сжимает ее запястье и тяжело вздыхает. — Ты вся трясешься, — замечает он, и ее рука на секунду, неосознанно, перехватывает его руку. Лора чувствует тремор, но в этот раз не свой. — Кто бы говорил, — язвит она и отводит взгляд. — Будем за руки держаться или ты мне дашь что-нибудь теплое? Трэвис колеблется. Будто ему не все равно на нее. Будто ему нужно держать ее за руку. Словно ему нужно, чтобы за руку его держала она. — Ты не умеешь принимать заботу, — он поднимается с места и идет к шкафу. — А ты не умеешь ее проявлять, — дразнит она и всматривается в его фигуру. Пистолет, как заманчивое угощение, все еще ждет ее руки. Лора вспоминает как он салфеткой вытирал ей лицо и приговаривал «свежая, как маргаритка». Как он бубнил «боже, ты станешь моей погибелью». Как он говорил «вам лучше отвернуться, мэм» и «детка, ты ни черта не понимаешь». Как он рукой касался ее щеки и перевязывал рану на лице. Прикосновения. Они всегда были. Они, блять, были. Мужчина отдает ей свою куртку, и из горла Лоры вырывается горькое спасибо. Может быть, так и есть. Может быть, он не единственный, кому нужна рука помощи. Все таки Лора провела в аду два месяца. Он — шесть лет. А может даже больше. — Ты убила мою семью, — с холодом говорит последний из Хэккетов, бедром опираясь о свой стол. «Я освободила тебя от семьи» хочет ответить Лора. «Может, ты заслуживаешь большего». — Но не тебя, — отрезает девушка. — Ты остался. Трэвис качает головой, поджимает губы. — Жалеешь? — Что убила их? — Нет. Что не убила меня. Кирни смотрит в мертвые глаза Трэвиса. Она больше не улыбается. Он держал ее в заложниках два чертовых месяца. У Лоры, кажется, стокгольмский синдром. Лоре, кажется, на это наплевать. — Не знаю, — тянет она. А потом сразу говорит. — Нет, не жалею. А ты? Жалеешь, что я жива? Она застрелила каждого из них. Она практически загрызла его. Но сейчас она сидит напротив него и почему-то к Лоре он чувствует намного больше, чем чувствовал к своей семье. И это чертовски неправильно. — Нет, — он так просто пожимает плечами. — Ты обрезала веревку в колодце. Спасибо. Лора поднимается и делает несколько шагов, пока не оказывается прямо перед его лицом. Трэвис не двигается с места, словно она — все еще оборотень, который накинется на него стоит ему подать признак, что он жив. Кирни смотрит в его темные глаза с багровым отливом. Все таки кровь. Она вспоминает кровь на вкус. Где-то внутри нее завывает монстр, где-то внутри нее монстр шепчет: убей. Лора лишь подолом грязно-белого платья вытирает кровавые следы с его щек и слабо улыбается. Всем нужна нежность. Даже Трэвису Хэккету. — Ты что делаешь? — он хмурится, хочет отпрянуть, но некуда. Лора сделала также, когда впервые встретила его. Ей почему-то нравится то, как он реагирует на эту внезапную близость. В других вселенных они убивали друг друга много раз: осколками зеркал, серебряными пулями из обреза, голыми руками. Они умирали с кровью на зубах и ненавистью в сердцах. Но в этой вселенной они нежны с друг другом, они пытаются быть нежными, как умеют, как их научили. В этой вселенной Лора обращается с ним, как с раненным диким зверем: очень аккуратно и неспешно. В этой вселенной Лора — первый человек, которому Трэвис рассказывает свою историю. — Я проявляю заботу, — она садится рядом на стол, копчиком чувствует тяжелое присутствие пистолета. Ей ничего не стоит взять его и закончить их историю. — Угу, — глупо отвечает мужчина и потирает шею. — Мы должны ненавидеть друг друга, — с улыбкой замечает Лора, смотря на теплый свет почти проснувшегося солнца за окном. — Мы ненавидим друг друга. — Ненавидим друг друга, — повторяет за ней шериф. У них вместо сердца — открытая рана. И они оба не умеют врать. — Нет. Наверное, нет, — она сомневается в своих словах. Она сомневается в том, что они не сошли с ума. — Я не знаю, что чувствовать. Ты мне жизнь похерил. — Взаимно, — парирует Трэвис и корпусом разворачивается к девушке. У него в голосе смесь иронии и яда. — Кто б знал, что какой-то ребенок за ночь разрушит всю мою жизнь. — Я не ребенок, — Лора снова злится, кровь стучит под кожей. Ей кажется, что она превращается в монстра. Она заводит трясущуюся руку за спину. — Просто… блять… я не знаю почему это так не просто. — Лора, — тяжело сглотнув, позвал он ее хрипловатым голосом. Она заметила, как его адамово яблоко заходило туда-сюда. Внутри возникло животное желание вцепиться в его шею и наблюдать, как из раны будет вытекать горячая кровь, как Трэвис в последний миг своей жалкой жизни осознает, что его разорванная трахея — это милосердие к безнадежно больному животному. — Лора, — повторил он настойчивее, смотря на ее трясущиеся руки, — не надо. Кирни смотрит на свои руки, в которых почему-то пистолет, набитый серебряными пулями. Она моргнула, затем еще раз. Перевела свой взгляд на испуганного шерифа. Лора почувствовала, как ее губы расходятся в улыбке, скорее в невротической, чем в победной, и затем она рассмеялась — очень громко и безнадежно. Она понимала: заклятие снято, но они остались. Ей придется убить его, ведь только так она будет точно знать, что между ними ничего не будет возможным. Но если она убьет его, она никогда не сможет простить себя. Лора Кирни никогда не сможет убить Трэвиса Хэккета так, чтобы он умер. Чтобы это имело значение. Пока она выбирает жить ему или умереть, Хэккет выбивает оружие, которое закатывается куда-то под шкаф. Он кладет свои руки на шею Лоры и впечатывает ее в стену. Девушка бьется головой, и это приводит ее в чувства. Она вспоминает, как сама несколько часов назад кинула мужчину в стену, как он красным стекал по осколкам зеркала словно река. — Ты издеваешься? — серьезным тоном спрашивает шериф, придавив ее всем весом к стене. — Никак не можешь определиться что со мной сделать? — У тебя та же проблема, — Лора вертится на месте. Она как лиса, попавшая в капкан, которую в детстве пристрелил Трэвис. — Час назад ты хотел, чтобы я тебя убила. Хотел карму очистить? Умереть хорошим мальчиком? Трэвис коченеет на миг, в его глазах считывается бессилие и ненависть. Не к Лоре, нет. Скорее, к ее словам. К ее интонации. К этому долбаному маминому платью. — Я передумал, — он снова бьет ее об стенку, на этот раз слегка. — Я не хороший. И если бы я мог, я бы с удовольствием вырвал твое сердце голыми руками и сожрал бы его прямо сейчас. Трэвис Хэккет никогда не был оборотнем, но всегда был монстром. На самом деле, шериф и сам не знает к кому он обращается: к своей умершей матери, которая говорит через Лору или к Лоре, которая пробуждает в нем столько чувств. — Так что тебя останавливает? — дразнит девушка и голову отводит в сторону, оголяя бледную шею. «Горделивая, несносная девка», думает про себя шериф и закатывает глаза. — Правда. Ты не сказала мне правду, Кирни. — Иди ты нахер, Трэвис, — плюется она, снова пытаясь вырваться из его рук. Останутся синяки. — Ты хочешь услышать правду, да? Я не убийца, вот твоя правда! — Тебе напомнить сколько людей ты застрелила в эту ночь? — Господи, — она скалит зубы, тянет каждое слово, — мы по кругу ходим. Я убила их, потому что они хотели убить меня. — Я тоже хотел убить тебя, Лора, — в гневе кричит он и бьет кулаком в стенку рядом с ее лицом. Девушка дергается в испуге, повышает голос. — Но не убил! Почему ты меня не убил? — теперь спрашивает она. — Где твоя правда? Их ложь — сплошная кровь. А правда, на самом деле, очень проста. Лора не стала стрелять, потому что видела насколько он изувечен. Лора так сильно хотела быть ветеринаром. Правда в том, что Лора всегда хотела лечить изувеченных. Трэвис хотел, чтобы она выстрелила, потому что он был изувечен прошлым и собственной семьей. Правда в том, что Трэвис всегда хотел свободы. Иногда, в полнолуния, он путал свободу со смертью. Трэвис сохраняет молчание, сдерживает слова, которые так и норовят вырваться из глотки. Он смотрит на Лору, на свою пленницу, на свою убийцу, и вымученная полуулыбка рождается на его лице. Когда он был ребенком, и мир был не такой страшный, он часами сидел, уставившись на пламя костра. Огонь обладал силой. Трэвис понимает, что Лора обладает такой же силой. Лора — это огонь, а Трэвис — поджигатель и тушащий в одном лице. Он боится, что после него останется лишь пепел. — Почему, Трэвис? — повторяет Лора, не сводя с него глаз. Ему кажется, что они у нее снова янтарного цвета. — Сама как думаешь? — отбивает мужчина и отпускает ее покрасневшие руки. Лора думать больше не может. Она думать устала. Лора вместо этого вспоминает сказку об охотнике и волке. Один выслеживает, другой причиняет боль. Кто из них кто, она сказать не может. То, что Кирни пережила за ночь — проклятие или дар, — кажется ей менее важным, чем то, что она испытывает сейчас. Нелепая надежда, жутчайшая ненависть и маниакальная одержимость человеком напротив. — Не знаю, — врет Лора, и у нее, правда, получается солгать. — Я не могу залезть к тебе в голову. Но мне кажется, что ты сам можешь показать мне почему я все еще жива. — Показать? — сухо переспрашивает он, и в его глазах танцуют рыжие лучи. Лора кивает, разминает свои онемевшие кисти. Он делает шаг, еще один — теперь их лица в пару сантиметров друг от друга. Кирни смотрит в его темные глаза — в них нет соблазна, только разрушение и волчий голод. А, может, это лишь ее собственное отражение. — Вы будете моей смертью, мисс Кирни, — шепчет он ей в открытые губы, прежде чем притянуть к себе и погрузить в короткий поцелуй. Через мгновение он отстраняется, ищет презрение на ее лице. Его там нет. Лишь наглая улыбка. — Трэвис. Тебе в два с половиной раза больше, чем мне, а целуешься ты… — Заткнись, — приказывает шериф и стирает эту наглую улыбку с ее лица. Они целуются, как целуются волк и охотничье ружье — безжалостно, больно, смертельно. И Лора не может сказать, кто из них кто. Трэвис руками держит ее за шею — ему ничего не стоит ее свернуть. Лора царапает его спину ногтями — ей ничего не стоит всадить в него нож. Но они все еще целуются. Долго и продолжительно. Ловко и быстро. Страстно. Печально. — Я хочу это все, — шепчет Кирни ему на ухо, — дай мне это все. На прощание… Как же я тебя ненавижу. — Взаимно, детка, — соглашается Хэккет, целуя ее в шею. — Я тебя тоже ненавижу. Они продолжают целоваться. Они продолжают искать правду под кожей друг друга. Их правда — это укусы в шею, кровь на языках и нежная жестокость рук. Их правда — убийство из-за милосердия. Никто из них не против умереть от выстрела другого. Когда солнце занимает свое место на небосводе, и они неподвижно лежат на полу, Лора берет его за руку. Ни у него, ни у нее руки больше не трясутся. Трэвис думает, что впервые в жизни он свободен. Трэвис думает, что если он отпустит Лору, то испортит ей жизнь еще больше. А Лора лишь нежно улыбается. Кажется, в каждом из них есть зверь. Кажется, от себя излечиться нельзя. Но им это и не нужно.