Растопить Осколок Зеркала

Снимать перчатки на улице было безумием. Оксана могла заработать обморожение за считанные минуты и попрощаться с парочкой пальцев. Но эти самые пальцы итак замёрзли и отказывались её слушаться, и у неё не осталось выбора, кроме как приблизить их к губам и дуть, пока их цвет не сменится с сине-фиолетового на ярко красный. Она сжимала руки в кулак, пока они не начали покалывать. Теперь она смогла расстегнуть молнию сумки и пошарить в ворохе использованных салфеток, изгрызенных ручек, блокнота и зарядки, пока её ногти не царапнули холодную сталь ключей. В мэрии приняли решение приглушить свет уличных фонарей, чтобы не рисковать возможным отключением электричества, когда во всех домах отопление и нагрев воды работают без перерыва. И поэтому сугробы на обочине дороги, снежинки танцующие в воздухе уже три дня, и даже сам ветер слегка поблескивали в кругах белого света под фонарями и тонули в темноте улицы. Возможно, городской совет хотел спасти малышей и старушек от холодной смерти, но из-за него, пока она пыталась вставить ключ в замочною скважину, её пальцы снова замёрзли и потеряли статус органа тела, превратившись в распухшие фиолетовые сосульки. Она вошла в дом, включила свет и отопление локтем, и захлопнула дверь. Жёлтый свет лампы залил ободранные обои на стенах. Бабушка выбирала и приклеивала их сама, украсив дом ужасными синими и жёлтыми розами. К счастью, с тех пор они отцвели, иначе Оксана не знала, что бы она делала, если бы эти яркие, крикливые цветы окружали её и сейчас. Снаружи, ветер продолжал завывать. Оксана открыла кран, резко повернув его вправо, и подставила ладони под воду. Они все ещё были онемевшими, и Оксана не чувствовала, холодная вода или горячая. Она запрыгала на цыпочках перед раковиной, чтобы ноги не замёрзли. Не то чтобы это помогало. Ей все ещё было холодно. Она не могла согреться с первого снегопада. Три месяца бесконечного холода, к которому она почти привыкла. Если бы только он не кусался так больно. Вода стала тёплой, а её пальцы по человечески розовыми. В принципе, если судить по пару, покрывшему раковину и треснувшее зеркало, висевшее над ней, вода была чуть ли не кипятком. Но поскольку Оксана не ощущала тепло, это не имело значения. Она наполнила чайник водой. Он быстро закипел и его приглушённый свист заполнил комнату. Оксана сняла шапку, шарф, куртку и сапоги, сменив их на бабушкино лоскутное одеяло. Прошла целая вечность с тех пор, как оно исправно исполняло свое предназначение, но бабушка бы обрадовалась, если бы узнала, что она им пользуется и сейчас. Она надела ещё одну пару носков из козьей шерсти, и её ноги тихо заскользили по паркету, пока она вытирала со стола оставленные после завтрака крошки, сменив их на том Отверженных, стопку конспектов и маркеры. Ее закладка, оригами в форме оленя, торчала из начала истории Козетты. Девочки, которую медленно пожирают холод и голод. Одна. Одна. Одна. Оксана заварила чай, беззвучная словно призрак. Словно девочка в вакууме безразличия. Сжавшись в комок в углу дивана, она пыталась заставить своё тело перестать дрожать. Никто не заметит, если она исчезнет, если превратится в сжатую ледяную статую, если перестанет порхать между классами, библиотекой и столовой, прозрачная и тихая, как будто и по колледжу она ходит только в носках. Она глотнула чая, позволяя горячему напитку сжечь её изнутри. Её кожа все ещё была холодной как оконное стекло или железные перила перед рассветом. Если кто-нибудь коснётся её, то прилипнет, и ему придётся отдирать свою кожу, пачкая их обоих горячей кровью. Она вдохнула пар, пахнущий мёдом и клубникой, и чихнула. Завтра она проснётся с насморком и перестанет дышать. В голове играла бабушкина любимая песня. Хриплый, срывающийся, изломанный голос певца шептал слова. Я ломал стекло как шоколад в руке Я резал эти пальцы за то, что они Hе могут прикоснуться к тебе я смотрел в эти лица И не мог им простить Того что у них нет тебя и они могут жить. Да, так это ощущается. Это одиночество. Одна. Одна. Одна. Дрожит, мёрзнет, сгорает изнутри, и нет никого, кого это волнует. Раздаётся дверной звонок. Это скорее похоже на сигнал пожарной машины, чем на сирену скорой помощи. Если она встанет и откроет дверь, то ещё больше холода ворвётся сюда. Как раз это не имело значения, но уже поздно, и за исключением маньяков никто не подойдёт к двери этого дома. Снова звонок. Ладно, пусть будет маньяк. Может кровь согреет её. Она поставила чашку на стол и подошла к двери, край одеяла волочился за её спиной. Не было смысла заглядывать в глазок, так как в темноте, что царица на улице, она увидела бы только туманный силуэт, и она открыла дверь нараспашку. Голубые волосы. Это было первое, что она увидела. У него были голубые волосы, с выцветшими корнями, припорошенные снежным хлопьями. На нем не было шапки. Он. Щеки и нос парня, стоявшего перед ней, были на один тон темнее, чем все лицо и недостаточно красными для человека, гуляющего в минусовую температуру без шапки и в тонком замшевом кардигане, возможно подходящему Парижу или Риму, но точно не для этих мест. - Я могу войти? – спросил он. У него были узкие чёрные глаза, превратившиеся в блестящие щелчки, когда он растянул губы в нерешительною улыбку. - Я опоздал на последний автобус в город, и здесь очень холодно. - Действительно, - сказала она, - здесь очень холодно. Она шагнул в сторону, позволив ему войти. Он аккуратно закрыл дверь, опустил щеколду и склонил голову, будто джентльмен из девятнадцатого века. Оксана не имела понятия, что делает. Парень казался странноватым, но вряд ли маньяки так выглядят. И не смотря на то, что вместе с ним ворвался ветер, в комнате не стало холоднее, и её зубы почти перестали стучать. Парень снял кардиган и повесил его на спинку стула. Под кардиганом он носил красный свитер, который был ему велик на несколько размеров и скрывал его ладони. Вдоль рукавов и груди было вышито одно слово по-английски. Loved. Loved. Loved. Любимый. Любимый. Любимый. Он стоял и разглядывал ее так, как будто она заинтриговала его от кончика растрёпанной косы до нарисованных чебурашек на её носках. - Чай? – предложила она. Ее голос должен был скрипеть и дрожать, но он звучал обычно, как будто речь - это обычное действие для неё. - Если ты не против, я бы хотел холодный кофе. Она не против, хотя бы потому, что в её глазах ложка кофе стоит дешевле чайного пакетика. Но почему холодный? Оксана добавила кипяток в свою чашку и приготовила ему кофе в стеклянном стакане из сервиза, в котором бабушка подавала свежевыжатые соки летом. - Спасибо, Касси. Его голос звучал так, как будто она завалила его новогодними подарками, а не угостила холодным кофе в середине февраля. Ее не удивило, что он знает её имя, он мог увидеть его на почтовом ящике или на одном из конспектов на столе, не удивило и то, что он обратился к ней на ты, так как он выглядит примерно ее ровесником. Странным было то, что он не назвал её Ксюша или Саня. Касси. Как будто в его представлении она Кассандра или Кассиопея. Пророчица. Королева. Звезда. - Кстати, я Кей. Он снова улыбнулся и сел в бабушкино кресло-качалку. Почему-то это казалось его естественным местом. Чай быстро остыл, и последняя капля тепла, которую она могла собрать, испарилась. - Откуда ты, Кей? Тишина не пугала ее, а после того, как он стал первым, кто нарушил правила вежливости, она имела полное право вести себя по-хамский. На самом деле Оксана просто хотела снова услышать его низкий мелодичный голос. - Из Зимнего Дворца, - ответил он. Оксана была в Эрмитаже во время летних каникул после выпуска из старшей школы. Денег, которые она получила, подрабатывая в библиотеке, как раз хватило на билет на самолёт в Петербург. Она помнила стеклянную клетку, защищавшую золотые статуи старых механических часов, и хвост павлина, распускающийся под тихий звон. А затем она вернулась домой, и узнала, что бабушки больше нет. -Ты слышишь ветер? - спросил Кей, склонив голову на бок, и свет лампы озолотил его кожу. - Он воет. Кей отрицательно качнул головой. - Он смеётся. Он улыбнулся, как будто ветер поделился с ним смешной историей. - Он возит верхом снежинки, катает их на карусели и поёт им колыбельную, пока они застилают землю. А Снежная Королева наблюдает за ними и не хочет прерывать игру своих детей. Она приподняла бровь. Все знали, что Зима жестока. Она жёсткая и колючая старуха. Но вслух она этого не сказала, так как рассказ Кея был намного милее. Он почти заставил ее улыбнуться. - Мне кажется, что тебе холодно, - сказал Кей, - позволишь мне согреть твои руки? Странно, как одна фраза может столько изменить. Изменить все. Даже ветер больше не смеётся и не плачет. Он замер, чуть ли не напуган, как и она. Кей закатал свои слишком длинные рукава, обнажая бледные пальцы, с аккуратными, прямоугольными ногтями. Она опустила бесполезную чашку и позволила ему накрыть свои руки большими мягкими ладонями и спрятать в пространстве между ними. Он посмотрел в ее глаза и начал растирать ее кожу круговыми движениями. Ее спина покрылась мурашками. Тепло проникало под кожу. Должно быть, его руки впитали в себя летний солнечный свет и дарили его ей. - Так лучше? - спросил он. Она кивнула. Кей придвинулся и поднёс её руки к своему лицу, осторожно держа их, будто они были сделаны из стекла или льда, и подул. Его губы почти касались ее рук, и его дыхание гладило ее пальцы. Руки согрелись. Она перестала дрожать. Синие пряди волос упали на его глаза, когда он снова скрыл ее ладони под своими, защищая от холода. Она больше не мерзла, и бабушкино одеяло сохраняло тепло, которое Кей ей подарил. - Сладких снов, Касси, - шепнул он и не отпустил ее даже тогда, когда она свернулась в калачик на диване. Он опустился на колени на ковёр у ее ног. - Надеюсь, - пробормотала она, - Я надеюсь, что ты не спешишь на шестичасовой автобус. - Даже на полуденный. ❄❄❄ - Тебе пора в путь, - сказала Снежная Королева. Ее сын продолжил держать спящую девушку за руку и пожал плечом. - Я нашёл его, моя госпожа, - мягко сказал он. - То сердце, что холоднее северного сияния. То сердце, ради которого я научусь быть и весной и летом, и останусь во всех временах. Снежная Королева промолчала. В конце концов, если его надежда не сбудется и с приходом весны он растает, превратившись в пар и дождь, она всегда сможет создать себе нового Кея из снега и дальних звёзд. А Кей целовал пальцы своей Касси и был готов растаять, если ему пообещают, что ей больше никогда не будет холодно.