История другой реальности

      По квартире стелется сладковатый запах, витает в воздухе, заглядывая за каждый уголок, окутывает всё на своём пути. Тихой поступью пробирается всё дальше, в глубь квартиры. Ища одну единственную комнату, намереваясь проникнуть в её пределы. А вот и она — заветная дверь. Ему не нужно ее открывать, нет, он может проникнуть куда угодно и остаться практически незаметным, практически. Кончик носа чуть дергается только сладостный аромат едва касается его, проникая в легкие, щекоча, заставляя мирно спящего парня открыть сонные веки. Он глубже вдыхает его, пытается распробовать на языке чуть уловимые нотки кленового сиропа, разум мгновенно проясняется от пелены сна. Киллуа лениво встает с тёплой кровати, взъерошенные ото сна волосы неаккуратно спадают на плечи белоснежными прядями, еле ощутимо прикасаясь к нежной коже, вызывая табун мурашек. Парень сонно зевает, всем телом вытягиваясь к солнцу, но после ёжится, не найдя свои тапочки около кровати. По телу растекается прохлада, а кожа становится гусиной. В марте месяце полы больше напоминали мёрзлую землю, по которой без носков или тапочек будет ну очень неприятно ходить, Гон так даже простудился однажды, решив, что пол не настолько уж и холодный, как ему доказывал Киллуа. А что в итоге — неделя постельного режима и осевший голос.Так что с тех пор Фрикс старается прислушиваться к другу, а для гостей всегда есть пара тапочек и тёплых носков. Отвлекаясь на поиски тапочек Киллуа совсем забывает про приятный аромат, бесцеремонно разбудивший его. И только потом запоздалая мысль проносится в голове:

— «Гон же не умеет готовить блинчики…»

Ноги, что теперь находились в тепле, сами несут его в направлении кухни, запах становится всё приятнее, всё отчетливее, всё ближе. А Киллуа становится всё интереснее — кто же повар?       — Что? Золдик останавливается в проходе, в бледно-голубых глазах читается непонимание. Парень пару раз моргает, думая прогнать видение, но брат, стоящий в розовом фартучке около сковородки с шипящими блинчиками и лопаточкой в руках, между прочим в его тапках, лишь с ответным непониманием обращает свой взор на него.       — Долго же ты спишь, — вновь вернувшись к готовке, привычно спокойным голосом отвечает Иллуми, переворачивая очередное произведение кулинарии. Младший Золдик мельком взглянул на часы — пол двенадцатого — ну, может, совсем капельку поздно, учитывая, что сегодня суббота. Хотя, он в такое время еще сон бы досматривал, а тут его разбудили, конечно, очень приятным способом, но всё равно разбудили. Старший продолжает хозяйничать на кухне: достает тарелочку, раскладывает блинчики, поливает их клиновым сиропом и, аккуратно разлив по кружкам зеленый чай, снимает фартук.       — А тебе идет розовый, — хихикает младший, наконец-то придя в себя.       — Думаешь, — задумчиво тянет повар, садясь за стол и отпивая глоток чая. — Садись завтракать. Иллуми выжидающе смотрит на брата — Киллуа медленно, будто ожидая подвоха, начинает подходить ближе. И без того легкая кошачья поступь, да ещё и в носочках, совсем неслышна, только гул машин за окном и невнятные разговоры людей разбавляют тишину пустой квартиры. Иллуми наблюдает за каждым движением брата, словно сканируя, отпечатывая каждый легкий жест в своей памяти. Взгляд Киллуа же был направлен не на брата — он блуждал по комнате, рассматривал городской пейзаж, выискивая какую-то совсем невесомую несостыковку — его внезапный гость интересовал Киллуа меньше всего. От чего-то у него было ощущение — легкое, совсем невесомое, но от этого не менее зудящее на подкорке мозга, что чего-то здесь не хватает. Но вот чего именно?.. Это он и пытался понять. Наконец дойдя до стола он резко остановился.       — Что-то случилось? — заметив замешательство брата, поинтересовался старший Золдик, так же медленно потягивая тёплый чай.       — А где Гон? — до младшего дошло что всё это время смущало его: в квартире было слишком уж тихо.       — Гон?.. — нарочито медленно повторил старший. — Гон гуляет.       — В смысле? До сих пор и с кем? — тон Киллуа становился всё нетерпеливее, он не любил когда всё приходилось тянуть из людей клещами. Не хотелось вспоминать профессиональные привычки. Он ближе подошел к брату, оперевшись обеими руками о стол, нависнув над слишком уж спокойным Иллуми. Старший Золдик медленно отвел взгляд к окну, все так же попивая чай — ему нравилось бесить своего любимого братишку. Киллуа медленно наваливался на него всем телом, светлые волосы уже щекотали нос, а медленное дыхание опаляло бледную шею.       — Иллуми, — ухо обдало теплом, — скажи, пожалуйста, где Гон.       — Дай-ка подумать, — поворачивается он к брату так, что их носы почти соприкасаются и кривит улыбку. — Гуляет с Хисокой в парке. Киллуа продолжает нависать над ним, вглядываясь в лицо — оно неподвижно, улыбка никуда не исчезла, а в глазах будто затеяли пляску маленькие бесята.       — Бесишь, — выдыхает младший, резко дуя в лицо брата и быстро отстраняется. Иллуми жмурится, аккуратно поправляя волосы, и, впервые за всё время, ставит кружку на стол, недовольно наблюдая за довольной физиономией Килла.       — Можешь же, когда хочешь, — весело протягивает младший, садясь рядом с братом и двигает тарелку с едой ближе, — приятного мне аппетита. Старший Золдик еле заметно улыбается. Мелкий до сих пор любит его блинчики, хотя сам повар не видит никакой ценности в такой еде — да вкусно, да интересно, но слишком геморно и пусто. Он так и называет такую еду — «пустая» еда. Килл же всем сердцем любит такое кушанье: в поместье он чуть ли не каждый день просил Иллуми приготовить ему что-нибудь из очень широкого списка пустышек. Старший помнит как однажды сказал ему:       — Киллуа, ты разве никогда не слышал выражение «Ты то, что ты ешь»? На что его, на тот момент двенадцатилетний брат, выдал гениальное:       — А ты никогда не слышал выражение «Иди к черту»? С тех пор Иллуми решил отстать от него, а то хрен знает как мелкий пошлет его в следующий раз.       — Вкуснотища! — заталкивая в рот очередной блинчик, блаженно пролепетал Киллуа. — Твои навыки в готовке стали только лучше, — заключил он с детской искренностью, жмурясь от удовольствия.       — Правда? Я очень рад этому, — он с некой нежностью посмотрел на брата. — Тебе уже восемнадцать, а ты всё как и раньше любишь такую еду, совсем не изменился. От слов Киллуа в груди у Иллуми что-то странно зашевелилось, что-то непонятное, но наполняющее тело теплом. Чувство, уже давно забытое им… И когда он начал размышлять такими категориями? Вот же вздор, Хисока явно плохо влияет на него своими розовыми сопливыми рассказами про Гона. Такие сопли и не только в груди зашевелятся, а и из ушей скоро полезут. Всё, решено: клоуна домой он больше не впустит. Пусть сначала свою личную жизнь устроит, а то только ныть умеет про неё.

— Кстати, тапочки верни.