Тело твоё недоступное

      Сильные, грубые руки скользили по влажному, горячему телу. По телу Его Императорского Величества, чьи пальцы страстно, совершенно не контролируя действия, цеплялись, путались в мокрых волосах Григория Распутина. То задирая голову назад, то поддаваясь вперёд, упирясь губами в лоб мужчине, сдерживая стоны, Николай торсом двигался в такт властным движениям рук Григория. А руки его то поднимались по рёбрам до упругой груди, то уходили назад, вдавливаясь пальцами в так изысканно изогнутый позвоночник. Царапины покрывали спину. Он хотел ощутить всё тело государя, каждую его клетку, каждый дюйм. И вот сейчас Николай Александрович полностью принадлежит ему. Только Григорию сейчас подвластно податливое тело императора. В его руках российский правитель казался таким лёгким, таким наивным и простым юношей, которого можно легко сбить с толку, легко уломать на любое действие: притянешь его к себе за пылающие чресла — он придвинится ближе, сократив расстояние между телами; толкнёшь его, упрясь в грудь рукою, тот послушно повинуется, ложась на шёлк простыни.       Управлять чужим телом не так-то уж и сложно, как управлять Империей. И Григорий понял эту истину, только когда прикоснулся к обнажённому торсу правителя. Когда впервые его дрожащие от страсти губы поцеловал.       Когда Распутин впервые узрел его, впервые увидел это высеченное Господом лицо и глаза, цвета ангельских песен, расцветающие в бледном лице, какая-то болезнь отныне и навсегда защемила его сердце. Григорий не помнил ни слов государя, ни как знакомился с императрицей и с их прелестными детьми. Помнил лишь это божественное лицо и глаза.       Все действия, все те же манипуляции, которые Григорий производил при каждом половом акте, с государем российским казались совершенно необычными. Было в этом что-то чудное. Даже самый простой поцелуй по влажной шейной плоти как будто сотрясал и переворачивал всё нутро. Сердце билось иначе и душа распылалась новым неизведанным огнём.       На шее Николая один за другим расцветали багряные пятна, после каждого раза, когда Распутин впивался в живую плоть государя; ни одна не сравнится с этой плотью! Казалось, что именно такую можно назвать идеальной: в меру нежная, но тем не менее упругая, и полная силы и кипящей крови, которую можно ощутить, прижавшись к груди Николай. Сердце сбивчиво колотилось, будто бы выбиваясь из решетчатых рёбер. Рука поднялась выше к грудной клетки и остановилась там, стараясь уловить ритм сердечной мышцы, успокоить его.       Обжигающая ладонь скользнула к шее, пальцы немного сжали её. Григорий плавно наклонил мужчину от себя, уложив на спину. Государь ухватился за широкое предплечье, урывками глотая жаркий комнатный воздух. Распутин, остановившись, наклонился над ним и со всей страстью поцеловал его. Со всей страстью. Как в их первый раз. Свободная рука снова подала активность, огладив бледное бедро со всех сторон, ловя каждое малейшее вздрагивание в ответ на действия его руки.       Пылающие тела снова слились в темноте. Руки Григория всё также продолжали изучать близкое, но прежде недоступное тело Его Величества. Теперь ему ничего не мешало это сделать: ни белоснежный, выглаженный китель, красиво облегающий по его подтянутому телу; ни голубая лента и медали, торжественно украшающие его; ни тёплая шинель, строго тянувшаяся вниз, закрывая собой колени. Ничего этого нет. Ничего не мешает. Для Распутина сейчас во всём мире существует только его государь. Только он.