В отражении зеркала

***

      Хуа Чэн не понимает, каким образом он умудрился уснуть в библиотеке. Вот он читает главу про красных колпаков и болотных фонарников в огромном справочнике, а спустя мгновенье он уже поднимает тяжёлую голову с пыльных страниц и кругом непроглядная тьма, только из окна виднеются огни на стенах башен. Вздыхая и молясь единственному богу в своей жизни, он надеется, что на его щеке не отпечаталось пособие со способом умерщвления особо буйных особей болотников, иначе на завтрашней работе его точно обвинят в списывании.       Прогулки по ночному Хогвартсу похожи на очередное фантастическое приключение, полное глубоких тайн и загадок. Это место пропитано магией, настоящим волшебством, каждый камень в стене, каждое пятно на полу, каждая свеча, висящая где-то под потолком — абсолютно всё здесь сродни чуду. Спустя годы обучения Хуа Чэн всё ещё умудряется засматриваться на замок, не прекращая восхищаться им.       В ночной тишине коридоров слышны только шаги Сань Лана и тихое похрапывание персонажей с некоторых картин. Так что чужое пение посреди этого безмолвия ощущается громом среди ясного неба. Сердце Хуа Чэна замирает на мгновение, когда он узнаёт этот голос, а затем его сердце заходится в бешеном ритме. Он резким движением стряхивает со своей красной рубашки невидимую пыль, дёргает её, поправляя, приглаживает волосы и наконец оглядывается назад в ожидании фигуры, которая должна вот-вот показаться из-за поворота.       Сань Лан мягко улыбается, когда староста в гриффиндорской мантии застывает посреди коридора, увидев, что свет от огонька на конце его волшебной палочки освещает собой замерший силуэт ученика, не спящего в такой поздний час. Единственное, о чём может жалеть Хуа Чэн прямо сейчас, — это оборвавшаяся на середине песня.       — Сань Лан? Что ты здесь делаешь так поздно?       Хуа Чэн поворачивается и медленными шагами приближается к своему знакомому. Он ступает аккуратно, с кошачьей грацией в движениях и почти бесшумно, не отвлекаясь от рассматривания чужой улыбки.       — Ваше Высочество, — Сань Лан останавливается перед старостой, склоняясь далеко не в шуточном поклоне. Сияющие глаза продолжают следить за эмоциями на лице старосты и натыкаются на неожиданный румянец, едва различимый в свете огонька на конце волшебной палочки.       — Ах, Сань Лан, ты единственный, кто продолжает меня так называть даже спустя несколько лет! — он тихонько смеётся, и Хуа Чэну кажется, что этого звука недостойны даже самые непорочные и чистые боги. — Я же просил называть меня просто Се Лянь.       Се Лянь улыбается, склонив голову. Сань Лан заворожен этим робким жестом.       — Прости, Ваше Высочество, но этот недостойный не смеет обращаться к тебе так вольно.       На щеках Се Ляня ещё ярче расцветает смущение, и он, неловко посмеиваясь, аккуратно, едва ощутимо, шлёпает Хуа Чэна по руке.       — Прекрати, Сань Лан.       Привычка называть Се Ляня «Его Высочеством» образовалась ещё на первом курсе. Половина Хогвартса была очарована этим маленьким чудом, с глазами, в которых плескалась доброта целого мира, с яркой улыбкой, способной освещать собой огромные города, и едва заметными ямочками на щеках. Се Ляня невозможно было не любить. Одиннадцатилетний Хуа Чэн был ослеплён чужой красотой и сражён наповал чужим великодушием. В конце концов кто-то сделал корону из цветов, растущих рядом с теплицами мадам Стебель, и подкинул её юному волшебнику. Этот кто-то точно был юным слизеринцем, который любил красные рубашки и белые цветы. Образ бога в цветочной короне навсегда отпечатался в сознании маленького Хуа Чэна. С тех пор Сань Лан не мог себе позволить какие-то другие обращения, кроме как «Ваше Высочество». В конце концов Се Лянь действительно напоминал принца всем своим утончённым существом.       — Так что ты тут делаешь в такой час, Сань Лан? — Се Лянь поднимает свою палочку с огоньком повыше, рассматривая чужое лицо.       Хуа Чэн не прекращает улыбаться.       — Я всего лишь уснул в библиотеке, Ваше Высочество, — Се Лянь кивает в сторону факультетской спальни Слизерина, и Сань Лан аккуратно ступает за ним. — Разве не Му Цин сегодня должен патрулировать коридоры?       — Да, но он попросил меня заменить его. Ему нужно было освободить вечер для… чего-то личного, — его высочество неловко покашливает, смущённо улыбаясь.       — Что ж, хорошо, что мне посчастливилось встретиться здесь с тобой, а не с ним. Не думаю, что это закончилось бы хорошо.       Се Лянь только вздыхает.       Они идут в тишине, вслушиваясь в дыхание друг друга, но ни разу не встретившись глазами, пока перед ними не повисает белая пелена.       — Се Лянь, Хуа Чэн, — призрак склоняет голову, висящую, кажется, на волоске, в приветственном жесте.       — Сэр Николас, доброй ночи.       Почти Безголовый Ник улыбается такой учтивости в свой адрес и машет в сторону коридора, который вёл в спальни факультета Слизерин.       — Просто хотел предупредить вас, что совсем недавно видел в том направлении мистера Филча. Думаю, вам следует пойти иной дорогой. Кажется, он обрадуется возможности наказать кого-нибудь из учеников, хоть один из вас и староста, — приведение с улыбкой кивает Се Ляню.       Спустя мгновение Сэр Николас растворяется в стене, не попрощавшись.       Его высочество благодарит пустоту и разворачивается к Хуа Чэну, не зная, как поступить.       — Что думаешь, Сань Лан?       — Думаю, тебе стоит пойти обратно, а я один дойду до спальни, Ваше Высочество. В твоём риске нет необходимости.       — Но если мистер Филч действительно там, то тебе не избежать наказания! Нет, это исключено, — Се Лянь сурово качает головой из стороны в сторону.       В коридоре слышится громкое и режущее слух: «мяу».       — Чёрт, это кошка Филча! — Хуа Чэн понижает голос до злобного шёпота.       Се Лянь хватает своего спутника за руку, затаскивая за ближайшую дверь. Слава Мерлину, она не скрипит и закрывается абсолютно бесшумно.       Они оказываются в какой-то подсобке. Хуа Чэн мимолётом оглядывается и натыкается взглядом на что-то массивное, закрытое белой тканью. Любопытство берёт верх, и он, аккуратно снимая чужую руку со своего запястья, подходит и, не медля ни секунды, осторожно дёргает за свисающий край тонкой материи.       Под ней оказывается зеркало. Старое, пыльное и высокое зеркало. Кажется, будто его не протирали столетиями. Хуа Чэн лишь надеется, что пыль не осела на мантии Его Высочества.       Се Лянь, всё это время прислушивающийся к звукам за дверью, поворачивается, замечая находку Сань Лана.       — Это…       — Зеркало Еиналеж.       Гриффиндорец подходит ближе и останавливается, поравнявшись со слизеринцем. Хуа Чэн осторожно смотрит в сторону и рассматривает чужой восхищенный взгляд, направленный на зеркало. Где-то глубоко внутри Сань Лану хочется, чтобы Его Высочество так смотрел на него.       — Вот уж не думал, что такую вещицу можно найти случайно, всего лишь спрятавшись от злобного завхоза.       Се Лянь улыбается его словам и подходит ближе, приближая палочку с зажжённым огоньком к отражению.       — В нём можно увидеть то, чего мы больше всего желаем.       Сань Лан знает об этом. Потому что едва глянув на отражение, он видит себя, заключающего Се Ляня в крепкие объятия и целующего его в макушку, обрамлённую короной из цветов. По губам он читает беззвучное: «я люблю тебя». Что-то внутри него натягивается подобно тетиве лука, сжимается и просится наружу. Может, это его чувства, может, желание воплотить увиденное в реальность, он не знает. Хуа Чэн закрывает глаза, чувствуя, как на его губах растягивается болезненная улыбка.       Желать кого-то, кого ты недостоин, так больно.       За закрытыми веками он не видит, как Се Лянь украдкой оглядывается на него, закусывая губу.       Они стоят несколько минут в тишине, каждый растворённый в своих мечтах. Сань Лан снимает свою рубашку, оставаясь в чёрной футболке и расстилает её на пыльном полу. Он аккуратно берёт руку Се Ляня в свои и тянет вниз, приглашая.       — Мы можем ещё немного задержаться, Ваше Высочество?       Потому что ему не хочется уходить отсюда. Сколько бы боли ни приносило зеркало, он здесь вместе со своим богом. Так что он готов вытерпеть любые муки, лишь бы растянуть эти мгновения хотя бы чуть-чуть.       Се Лянь не колеблется ни секунды, осторожно присаживаясь рядом с Хуа Чэном.       — Сань Лан, твоя рубашка…       — Всё в порядке, Ваше Высочество, — Хуа Чэн улыбается своему спутнику уголками губ и вновь смотрит на зеркало.       Се Лянь вздыхает, но ничего против больше не говорит.       Между ними повисает уютная тишина, разбавляемая лишь тихим дыханием.       — Сань Лан? Что ты видишь?       «Тебя»       Хуа Чэн не знает, что ему ответить. Се Лянь — это несбыточная мечта для какого-то столь пропащего, как Сань Лан. Несбыточная, но такая прекрасная.       — Я вижу там себя вместе с благородной золотой ветвью с яшмовыми листьями. Я полюбил её с малых лет, многие годы мои чувства к ней не угасают, но в реальности добиться её мне не удалось.       Голос Хуа Чэна — размеренный шум воды в спокойной реке. Он подобен шёпоту листьев в густом лесу, подобен дыханию природы в поздний час. Се Лянь зачарован этим тихим и манящим звучанием. Лишь смысл чужих слов отрезвляет его.       Что-то в душе Его Высочества натягивается и, в конце концов, с треском разрывается. По одному лишь ему понятным причинам в его глазах растекается печаль. Он сжимает рукав разложенной рубашки, сам того не замечая. Посидев так немного, он наконец поднимает взгляд на Сань Лана.       А тот ему улыбается.       Се Лянь не может не улыбнуться в ответ.       — Я уверен, что ты сможешь добиться своей золотой ветви.       Хуа Чэн смущённо и как-то тоскливо усмехается, отведя взгляд к отражению в зеркале.       — Я серьёзен, Сань Лан. Ты замечательный, даже не представляешь насколько. Умный и внимательный, справедливый и разносторонний. Красивый. Твоей избраннице очень повезло, просто она ещё не осознала этого.       Се Лянь старается казаться безразличным, когда говорит про избранницу. Старается скрыть эмоции, когда говорит своему спутнику комплименты.       Хуа Чэн, услышав чужие слова, застывает, забывая, как дышать. Даже его сердце, кажется, прекращает биться.       «Ты замечательный»       Мерлин, Сань Лан так влюблен.       — Спасибо, Ваше Высочество.       Аккуратно, незаметно и неспешно он движет своей рукой вдоль ткани рубашки до тех самых пор, пока не достигает чужой кисти. Кончиком мизинца он дотрагивается до бледной кожи, осторожно поглаживая.       Миг кажется таким хрупким.       Се Лянь, конечно, замечает.       Но руки он не убирает, только улыбается, глядя в пол, и чуть движет кистью навстречу прикосновению.       — Ваше Высочество, а что видишь ты?       Се Лянь кусает губы, прежде чем ответить, старательно отводит взгляд от фигуры Сань Лана, сидящего рядом и отвечает совсем неуверенно.       — Моих родителей. Да, моих родителей, — он кивает для полной уверенности и нервно улыбается уголками губ, — молодых и здоровых.       «Тебя»       Отчего-то Хуа Чэн уверен, что в зеркале Его Высочество видит что-то другое, более личное и глубоко его смущающее. Он улыбается, глядя на старосту.       — Хорошо.       Они задерживаются перед зеркалом до рассвета, говоря обо всём и ни о чём. Расставаясь в коридоре, Хуа Чэн точно не вспоминает про рубашку, которую Се Лянь накинул на плечи, когда они выходили из загадочной комнаты. А Его Высочество совсем не воспроизводит в памяти ощущения чужого прикосновения. Они расходятся каждый в свою сторону, не раз обернувшись и не раз обменявшись улыбками.       Через пару дней они вновь встречаются в коридоре, опасно близкому к предыдущему месту встречи, поздно вечером.