i won't.

Все было холодным; простыни на кровати, воздух в комнате. Даже кости болели. Грубая каштановая щетина коснулась усталой руки, когда Лайт стряхнул с лица дерьмовый сон. Должно быть, L чувствовал себя так все время, бессонница была такой тупой хернёй. С каждым днем ​​у него уходило все меньше энергии, чтобы подняться с этих чистых белых простыней. Простыни, на которых не осталось следов L. Простыни, не хранящие воспоминаний. Простыни, которые украли ту самую радость, которую они когда-то питали. Зеркало в ванной не лгало. Если Лайт что-то и перенял от своего бывшего любовника, так это темные мешки под глазами. Как он мог выглядеть таким старым в двадцать пять? Бритва тщеславно звала его, но не потому, что он хотел избавиться только от неприглядной щетины. Глубокий вздох, вздрагивание. Не плачь, ублюдок. Лайт точно знал, кто он такой. Каким он был. Он знал, что он убийца, беспокойная душа, сбившаяся с пути всего в семнадцать лет. Для такого человека, как он, не было искупления. Нет, больше не было. Его единственным выбором было продолжить играть роль Киры; Бога, в которого он больше не верил. Бога, которого как он позднее осознал — никогда не любил. Но преступность была на небывало низком уровне. Мир на земле цвел. Этот технический магнат, которого все ненавидели за то, что он летал в космос ради забавы, прямо перед смертью случайно пожертвовал миллиарды своего состояния на искоренение голода в мире. Исследования проводились во всех областях психического здоровья. Исследования, которые могли бы дать результаты, которые могли бы принести пользу семнадцатилетнему подростку. Если бы только он мог записать человека, изобретающего машину времени, в свою тетрадь. — Я, блять, тебя ненавижу, — громко сказал Лайт окружавшему его ничто. Он имел в виду себя? Киру? L? К тому времени, когда Лайт осознал свою ошибку, L уже несколько дней находился на глубине шесть футов. Безумие поселилось в его душе, и в течение нескольких недель Лайт безраздельно правил как чудовище, которым, как он всегда думал, он хотел быть. Лайт сплюнул зубную пасту в раковину. — Я пиздец, как тебя ненавижу. Безупречно белое полотенце для рук вытерло ему рот. Одежда освещала его изможденное тело, прикрывая усталость яркой вспышкой. Никто не мог видеть, как он чахнет под блейзером, слишком большим для его больного тела. Глубокий вдох. Закрой глаза. Считай до пяти. Открой дверь. Выходи. Притворяйся. Флауэрс почему-то казался раскаявшимся, но он не знал, что еще делать. Без почтения он нес их через оживленную улицу. Возможно, его сбила бы машина. Может быть, сегодня был его счастливый день. Его возмущала безопасность созданного им мира. L рассмеялся бы над иронией, если бы он был здесь, Лайт знал. Его рот хотел улыбнуться, хотел ухмыльнуться. Просто в нем этого не было. Все, что у него было, было потрачено на то, чтобы перейти чертову улицу. Упасть на могильный камень L было не самым худшим из того, что он делал на этом месте. Дыхание затруднено, он наклонил закрытые глаза к солнцу. Почему сегодня было так чертовски жарко? Господи. Лайт дернул за воротник. Не похоже, что L заботился о том, чтобы он наряжался. L был мертв. — С годовщиной, кусок дерьма. Цветы были брошены на землю. Лайт продолжал тяжело дышать, сидя на холодном камне. — Так нельзя поздравлять, — сказал леденяще знакомый голос. Какого хрена? Глаза Лайта никогда не открывались так быстро. Его тело никогда так быстро не поднимало его на ноги. — Ты не можешь быть настоящим. Я видел, как ты умер. L пожал плечами, и на его лице появилась хитрая ухмылка. — Возможно, я галлюцинация. — Возможно, это так. Я немного обезвожен, — отчаянно рассуждал Лайт, мир вокруг него закружился, когда он увидел фигуру перед собой. L подошёл ближе, осторожно. — Я наблюдал, как ты страдаешь, — объяснил он, — я заметил, что твой стиль убийства и тип цели изменились после моей смерти. Я нашел это интересным. — Я не уверен, почему галлюцинация меня заинтересовала, если только это не мой собственный нарциссизм пришел, чтобы похлопать меня по спине, — Лайт сказал, пытаясь походить на скептика. L рассмеялся. Ничего не поделаешь. Значит, серийный убийца начал осознавать себя? Как интересно. — Можно вопрос? — Я чувствую, что ты спросишь независимо от того, откажусь я или нет. L пожал плечами. Это было правдой. — Какая разница, настоящий я или нет? Я имею в виду, серьезно. Галлюцинация, призрак или просто достаточно умен, чтобы инсценировать собственную смерть... Ты все равно хочешь меня, верно? Лайт замер. Это было правдой. Это было слишком верно. Не имело значения, был ли L результатом того, что его последняя капля здравомыслия покинула его тело. Неважно, был ли он призраком. Неважно, было ли это на самом деле. В этот момент Лайт понял, что если он не бросится на L и не попросит прощения, у него больше никогда не будет шанса. L встретил его крепко, на удивление тепло. Его сердце билось. Его грудь поднималась. Его запах такой же, как и всегда. Лайт смотрела на него затуманенными, заплаканными глазами, которые не могли сфокусироваться на фигуре, удерживающей его. — Я так виноват! Мне жаль! Мне, блять, жаль! L ответил на извинения Лайта, прижавшись губами к его губам. Вкус соленых слез смешался с ароматами, с которыми он был так знаком. Пальцы Лайта вцепились в рубашку L, пока костяшки пальцев не побелели, а руки онемели. Он прижался поцелуем ещё сильнее, надеясь, что он не закончится. Надеясь, что L не исчезнет. Надеясь, что эта новая реальность заменит старую. Поцелуй прервался, и двое парней тяжело дышали, жар и запахи пробудили воспоминания о занятиях любовью и счастьем в далеком прошлом. — Если это сон, не буди меня. — Не буду, — сказал L.