Шесть

…где-то во Франции казнили убийцу. Прокурор, который присутствовал при последнем туалете преступника, видит, что тот надевает башмаки на босу ногу, и — болван! — напоминает: «А чулки-то?» А тот посмотрел на него и говорит так раздумчиво: «Стоит ли?» А. И. Куприн

Я вижу виселицу впервые. Она похожа на горбуна и если вдруг оживет, повинуясь заклятию, то окажется ухмыляющимся старцем. Под его длинной жидкой бороденкой наверняка будет прятаться галстук, завязанный петлей — простая пеньковая веревка. Я ненавидела галстуки с первого курса — узкая тряпка болотного цвета не давала дышать. Вечером я с наслаждением избавлялась от нее: стягивала одним движением и не глядя бросала на тумбочку. — Панси, это не змея, — снисходительно шептал Малфой, расстегивая мою рубашку. — Тебе идет галстук, и не верь тому, кто говорит иначе. — Я боюсь его больше, чем человека, правда! — Он не верил и смеялся над моей наивностью. Драко любил удавку — раздеваясь, расставался с ней в последнюю очередь, будто был готов спать с веревкой на шее. Что ж, у каждого свои тараканы в голове, не мне судить. — Боишься, что задушит? — Да, боюсь; обовьется, затянется узлом, задавит к чертям. Улыбка Малфоя становится снисходительной, как у старшего брата, который говорит: «Не нужно страшиться темноты». Темноты действительно бояться не стоит — она не может быть опасной. Но глупое стремление защититься от всех опасностей оказывается сильнее разума, и внутри все орет «Беги!». Заходишь в темную комнату, и к тебе тянутся длинные, скользкие руки — на самом деле их нет, но воображение уже рисует извращенные картины. Точно так же люди трепещут перед смертью, просто не знают, что ждет после нее. Сама смерть безобидна, но агония, что ей предшествует, — вот она ужасна. «Ты скоро умрешь», — стонет кто-то на ухо и хрипло смеется. «Знаю», — просится на язык, но сказать вслух боязно — вдруг сбудется? А виселица возвышается надо мной подобно горбатому старику. Скрип ржавого железа о сырое дерево бесит, веревка колышется на ветру, словно дразнит. Скройся с глаз моих — ненавижу удавки. Мы виноваты лишь в том, что отказались убивать. Сотни запуганных, израненных людей смотрели на нас из глубокой ямы, которая станет их последним пристанищем. Выжившие защитники Хогвартса еле держались на ногах, цепляясь друг за друга, но не желали показаться слабаками. Бессмысленное стремление: какая разница, как ты будешь выглядеть перед смертью, ведь после нее все кажутся одинаковыми. В руку сунули палочку и приказали: убей. Радость, что теплилась в душе при воспоминании о победе, сгинула в одно мгновение, остались лишь паника и навязчивый мотив какой-то детской песенки. Одни и те же звуки крутились в голове подобно мухам, раздражая и изматывая. Наверное, в моем сознании все перепуталось, иначе как объяснить, что вслед за мухами представился жаркий день и безликий труп, разлагающийся на солнце. Я вытерла трясущиеся руки о мантию, но они все равно оставались липкими. В ушах звенело, я терла и терла ладони об одежду, будто от их чистоты зависела моя жизнь. Словно убивать нужно чистыми руками — Мерлин, что за бред лезет в голову? Наблюдателем я быть согласна, но участником — никогда, не потому что жалко, а потому что боюсь. Вдруг детские рассказы о душах, приходящих во снах к своим палачам, — правда? Не хочу видеть Браун или Грейнджер у своей постели, не вынесу их присутствия, уж лучше привидения. — Я не могу, — Блейз выглядит помешанным, — не могу, — кадык дергается, когда он часто-часто сглатывает. Это никого не волнует — победителям нужны не нежные барышни, а глупые звереныши без мозгов, просто сволочи. Я вытираю пот с верхней губы и смотрю на свои грязные пальцы: откуда взялись разводы, не знаю, и почему-то думаю о том, что лицо тоже пыльное. Мне бы окунуться в грязь, чтобы меня не узнали: в помои, в болото, куда угодно. А в наши спины упираются палочки, и слышится тихий говор: убей. «Да что будет, если откажемся? — в висках пульсирует. — Ведь мы же… мы победители, нам уже ничего не грозит». Дурацкая надежда на справедливость — я одна, умалишенная, думала, что нас поблагодарят за преданность. Оружие поднимает лишь один — Нотт — и медленно направляет на какую-то девчонку, рука ходит ходуном, будто Теодор невыносимо ослаб. Я понимаю его, назовите меня идиоткой, но понимаю. «Наверное, так надо», — кожу на лице уже щиплет от грязи и пота, а рука опять тянется ко лбу, чтобы смахнуть выступившие капли. И в эту же секунду Нотт опускает палочку, бессильно поведя плечами. Могу поклясться, что все мы облегченно вздохнули. Я закрываю глаза и представляю: рядом никого нет, мы снова в Хогвартсе, сейчас прозвенит будильник, и все мертвецы оживут, встанут, пойдут на занятия. И нет моего прерывистого дыхания, покалывания в ногах, есть только солнечный день и родные лица вокруг. Но уязвимая иллюзия рассыпается: чья-то липкая ладонь обхватывает мое запястье, и я плетусь туда, куда ведут. Усталость приходит неожиданно, лишив зрения и слуха. Тупая боль поселилась в районе виска, гвоздем впиваясь в мозг — когда же это закончится? Помогите, кто-нибудь, вытащите меня, умоляю, спасите из этой ямы. Прошу, придите за мной, ведь я же умру, а я хочу домой, как в детстве, к маме. Сегодня — день открытий, я узнаю вещи, о которых раньше даже не задумывалась. Вспышку я увидела даже сквозь плотно сомкнутые веки: яркая, золотисто-красная, она появилась за нашими спинами подобно колдовскому пламени, и свет залил выгоревшую поляну. Будто ночь спешно исчезла, чтобы не оказаться под ударом. Криков не было — то ли проигравшие не успели закричать, то ли я не слышала. Они горели заживо в глубокой яме, и мне представилось, как сотни ног месят грязь, руки царапают земляные стены, люди ищут выход, но огонь уже пожирает одежду, превращая ее в тлеющие лоскуты. Запах паленых волос донесся до моего носа не сразу, вызвал приступ удушья, а чьи-то руки тащили меня дальше, хватая за скользкие от пота пальцы: «Не останавливайся, иначе конец». Виселицы уже готовили. Только сейчас до наших ничтожных мозгов начало доходить — их уже готовили, значит, знали, что мы откажемся убивать. — Для нас, — прохрипел Драко и остановился. Почему он не бросил меня на полдороги, а все время тащил за собою, не знаю: наверное, потому что умирать в одиночестве страшно. — Они для нас. — Вдвоем тоже жутко. И никаких коллективных индульгенций, каждый сам за себя. Я хотела возразить, но боялась вымолвить даже слово. Крупные капли начинающегося дождя попадали на лицо, напоминая о том, что мы еще были живы. Я слизывала их с пересохших губ и считала про себя секунды — интересно, на какой счет оборвется? Мы длинной колонной двигались к поляне, на которой одна за другой появлялись высокие столбы. Мерлин, что мне сделать, чтобы спастись? Зачем вам мое тело, забирайте душу: без нее я проживу, пусть ущербно и низко, но проживу, а без тела — не получится. Что угодно, только пощадите. «Шесть, — шепотком пронеслось над нами, и впервые кто-то громко крикнул: — Шесть!» Я всегда любила цифру шесть — одну плавную, неразрывную линию на пергаменте, подобную простой завитушке. Шесть — первая цифра, которую я научилась писать и за которую не получала линейкой по пальцам. Единицы выходили кривыми, двойки кособокими, на семерках постоянно спотыкалось перо, оставляя черные кляксы. А шестерка была круглой — в детстве я даже хотела ее потрогать и жалела, что нельзя превратить рисунок в теплую деревянную фигурку. Каждый шестой должен умереть. Высокий, ясный голос говорил что-то про милосердие, желание сохранить жизни, не слушала я эту чепуху. Вместо того чтобы уничтожить всех, они убьют каждого шестого. Мерлин, как же это… милосердно! Шесть — почему именно шесть, не знаю, но этот счет я запомню навсегда. Мы стояли плечом к плечу, дрожащие, липкие от пота пальцы цеплялись за руку соседа, а в голове гремело: «Хоть бы не я!» Просто случайность, никакой системы, шестым может оказаться каждый, пятого и первого не стоит винить — им повезло больше, вот и все. Даже волшебство строится на простейших исчислениях и законах, а вы как думали — просто взмах палочкой и пара непонятных слов? Я бы рассмеялась, но уже не смогу. И все равно они гады, везунчики, счастливчики, сволочи, хочу исчезнуть, обернуться змеей и скользнуть в траву. Хочу просто выжить любой ценой. — Один, — Пожиратель шел вдоль ряда и указывал на каждого по очереди. Не подходи ко мне, не подходи, не заметь, уйди, сгинь. Я силилась узнать счетовода по голосу, но бросила — шепот рядом казался криком: — Я буду шестым, я. — Это всего лишь догадки, Драко, так не бывает. Кто угодно, только не мы. — Два. — Мы стояли в самом конце поганой колонны. Когда очередь дойдет до нас, я сойду с ума от страха, нехочунехочуумирать! Я люблю цифру шесть, до сих пор люблю, несмотря ни на что. — Три. — Как я буду выглядеть, болтаясь там? Наверное, как пугало, призванное нагонять страх на ворон: растрепанные волосы, прикрытые веки и синий след от веревки. Лишиться разума можно лишь от ожидания и неизвестности, сама смерть — просто мелочь. — Четыре. — Что делает человек, который знает, что через час умрет? Представляю, как я в белых одеждах стою перед зеркалом и ожесточенно вычесываю колтуны из волос. Поправляю гольфы и проверяю, блестят ли пряжки на ботинках. А стоит ли? — Пять. — Нет, не стоит. Не стоит же! Никогда не понимала старух, пропахших плесенью, которые высокомерно заявляют: «Завещаю похоронить меня в любимом платье». Таких ненормальных полно — живут в мечтах и умирают с мыслью о прекрасном. А мне все равно, в каких лохмотьях меня закопают, — кинут всех в общую яму, где до сих пор тлеют останки магглов. — Шесть, — тощего мальчишку грубо выпихивают из шеренги, и он бредет к виселице, спотыкается и падает. Неведомо, почему именно он, просто оказался шестым — мелочь, ставшая закономерностью. И колдовство здесь не причем. А вдруг я пойду следом? Спасите, пожалуйста — но ни единого отклика. У меня было так много времени, а я валялась на кровати и читала журналы. А теперь его уже нет. Когда знаешь, что осталось жить полчаса, не потратишь их на глупое, пустое и бессмысленное. Хочу повидать маму и обнять отца, хочу детей и целовать мужа по утрам, хочу увидеть мир, хочу-хочу-хочу. Простые вещи становятся важными только тогда, когда оказываются недостижимыми мечтами — за полчаса нельзя получить то, на что отведена целая жизнь. И не нужна мне магия, только оставьте маленькие радости и утешения. Я читала, что в средневековье казни были представлением, а жертвы — клоунами. Толпа собиралась, чтобы поглазеть на спектакль, и ни один из зевак даже не задумывался, что чувствовал приговоренный. Он покорно поднимался по шаткой деревянной лесенке, наскоро сбитой из кривых палок, и подставлял голову под петлю. Грубые руки хватали за волосы и тянули изо всех сил, затягивая удавку. Мысленно он считал секунды, закрыв глаза, и гадал, легко ли умирать? Опора уходила из-под ног, и человек летел вниз — в бездну, да? Туда, откуда нет выхода. — Четыре, — голос уже рядом — как быстро расправился с остальными! Веревка рвется, жертва падает на землю, а негласные законы гласят: два раза не казнят. Человек тот выжил, наверное, стал великим, но до конца дней ему снились пальцы, что тянутся к горлу, и досадливое ворчание палача. И пусть в учебниках пишут, что ведьмы смеялись, сгорая на кострах — это красивая сказка, не больше. Мы существуем не по книжным законам. — Пять. — Я готова заорать от радости, ощутимый толчок в грудь кажется лаской. Меня поймут лишь те, кто своими руками разорвал подписанный приговор. Я смогла, не нужна теперь никакая помощь, мне повезло, я гаденыш-счастливчик и плачу от облегчения. — Шесть, — прозвучало рядом, время остановилось, — шесть, — отдалось эхом, и Драко вытолкнули из шеренги, из моих пальцев выскользнула холодная ладонь. Я осталась стоять в темноте, оглохшая и немая, не способная даже умолять. Это шутка такая, да? Из огня да в полымя, пока не сломаюсь — так я уже свихнулась, прекратите, отпустите его! Как в детской игре в прятки — кого нашли, тот проиграл. И точно так же ничего нельзя сделать для своего спасения — нужно стоять и ждать, пока на тебя укажут и тихо произнесут: «Шесть». С рассветом на землю опускается туман, и людей обозначают лишь неясные тени. Не пойму, где люди, а где дементоры — слишком похожи они друг на друга в одинаковых плащах. Мечутся перед глазами с немыслимой скоростью, превращаясь в пятна. И краешек восходящего солнца окрашивает их в багровые тона. — Четыре, пять, шесть! — табуретки летят на землю разом, по мановению палочки. Они считают не «раз, два, три», потому что это скучно. Они кричат друг другу «четыре, пять, шесть», потому что во всем должна быть последовательность: все-таки Пожиратели — настоящие зануды. — Шесть! — Раньше я верила, что когда вырасту, стану всемогущей, ведь в моих руках будут магия, умения и сила. Оказывается, этого недостаточно — у меня на глазах гибнут близкие, а я ничего не могу поделать. Потому что дура. Виселица все еще ухмылялась, ветер ехидно играл с веревкой, раскачивая ее из стороны в стороны. Драко не смотрел на меня. Все эти рассказы о том, что обреченный перед смертью тянет руки к родным и близким — ложь, романтические домыслы. Перед концом нет желания просить прощения и говорить о любви, за несколько минут нельзя сказать всего, и поэтому лучше молчать. Мир как пазл — собираешь-собираешь его, долго, нудно, а в конце понимаешь, что рисунок не складывается. — Шесть! — Помню свой крик и людей вокруг, которые пытались зажать мне рот, а я не слушала. Собственный вопль звучал в ушах, хотя в тот миг казался мелочью. Стук дерева о железо раздался в полной тишине. Ни вздоха, ни шепота. Дюжина человек со связанными руками повисли на веревках, инстинктивно пытаясь дотянуться до удавки и спастись. Секунда — и ноги Драко болтались в воздухе, но до меня не сразу дошло, что происходит. Я сорвала голос, я не могла видеть, кто-то напустил тумана, и все исчезло. За что? Миллионы шепотков вокруг расползались как тараканы, прятались в дыры, забивались в щели. Чудилось, что насекомые бегают по коже, перебирают лапками, шевелят усами. Я даже посмотрела на свои пальцы — тонкие, почти прозрачные, исцарапанные — и на грязь под ногтями, откуда она только взялась? Никаких тараканов, только грязь. — Надо сказать Пинс, что в ее книгах тараканы, — Драко поморщился и щелчком скинул насекомое на пол. Мы, сопливые первокурсники, сидели в библиотеке и корпели над книжками по истории магии. Да, несколько лет назад мы еще боялись наказаний за невыполненное домашнее задание. — Са-мым попу-ля-ля-рным спосо-бом казни было по-ве-ше-ние, этот спо-соб полу-чил распро-стра-нение еще в двадцатом… то есть это… в двенадцатом веке. Ско-рее всего, за-им-ство-ван у маг-глов, — Крэбб читал по слогам, с придыханием, будто видел буквы в первый раз. — Какая гадость, — вздохнул Малфой и подпер голову рукой. — Зачем нам изучать средневековые казни? Ведь это было так давно. — Чело-век зады-хался в течение полу-ми-нуты, подоб-ная смерть счи-талась самой легкой, — продолжал Винсент, но мне уже надоело записывать. Даже мутило от жалких описаний и жутковатых картинок. Я не знала, что эта гадость покажется мне сказкой. На самом деле, все было не так: фигуры, замотанные в мантии, лица, искаженные предсмертными гримасами, и судорожно сведенные пальцы. Зловоние и нечистоты сводили с ума: ветер трепал одежды, разносил запах, всегда появляющийся на месте казни, — об этом нечасто упоминали в учебниках. Смрад становился невыносимым, хотя дождь смывал с трупов грязь, оставляя только синеватые разводы. Мой крик отдавался вдалеке гулом. Наверное, его услышали и в Хогсмиде, но приняли за свист ветра. Кто-то кричал: «Уйди, зачем ты смотришь?», а я не могла оторваться. Сегодня я впервые заглянула в глаза мертвецу. Нет, они не краснеют и не закатываются, просто становятся другими. И ты по неуловимым признакам понимаешь, что это неживые глаза, зрачки навсегда застыли, радужка не поменяет цвет, веки прикроет лишь чья-то рука. Уродство привлекает внимание, а подобная кончина безобразна — так же, как лицо, обожженное кислотой. Руки Драко дергаются в последний раз, скрюченные пальцы замирают, и наступает тишина. Веревку перерезают, но с трупа не снимают — а зачем, правда? Протягиваю ладонь и касаюсь его глаз: не могу допустить, чтобы это сделали чужие пальцы. Но веки снова поднимаются, и я с визгом отскакиваю назад, в голове бьется только безумное «он жив». Малфой сейчас поднимется и вцепится в мое горло, перекрывая воздух. Синяки останутся, буду сидеть в железной клетке со связанными руками и после смерти сгнию у Мунго в палате, да-да-да, скорее бы, вокруг люди, лица, сбежать, быстрее! «Только когда тело остынет», — шепчет кто-то совсем рядом, но я не узнаю голос, и понимаю, что брежу. Драко волокли по земле, ботинки превратились в комья грязи, светлые волосы свалялись, а на шее появилась красновато-синяя линия. И ни капли крови — может, поэтому в случившееся не верится? Я уже говорила, что перед смертью все равны? Малфоя швырнули прямо на обгоревшие останки — никаких почетных мест, никаких привилегий. Да и какая разница, как ты будешь выглядеть после смерти — никто не обратит внимания на дорогой ремень и золотые запонки. Реинкарнация — вымысел, да и мы не фениксы. — Нет! — Комья земли падают на искаженное, с трудом узнаваемое лицо. Мир, давно распавшийся на сотню кусков, продолжает крошиться. Недовольная Нагини тихо шипит: ее хозяин предпочел закопать добычу! Змея чувствует, что под слоем земли еще по инерции бьются сердца, на дне глубокой ямы теплится жизнь, однако через пару часов остынут тела, и даже запахи перестанут быть аппетитными. А ведь такая возможность пропадает… «Ничего, Нагини, — ответил ей Лорд, — они не последние». *** — Нет! Змея сворачивается клубком, она похожа на шестерку — плавная, неразрывная линия. Я кричу и просыпаюсь, хватаю стакан с водой и залпом выпиваю до дна. В горле пересохло, интуитивно ощупываю шею и облегченно вздыхаю, не находя веревки. Говорят, человек задумывается о смерти только тогда, когда его жизни что-то угрожает. Да, если ты идешь по тоненькой тропинке, а по обе стороны обрыв — ступаешь осторожно. В моих снах эта проклятая дорожка приводит меня в странный город, но в нем нет людей. Одни шестерки сидят на лавочках, поливают цветы, выглядывают из окон, смотрят вслед и что-то кричат, зовут к себе. Цепкие ручонки тянутся ко мне, тащат в темноту, толкают вперед. Оборачиваюсь, а самая большая шестерка, подбоченившись, смеется: — Иди, тебя ждут, — громко, визгливо, с издевкой. И я бреду в неизвестность, чтобы снова и снова видеть Нагини. Змея медленно обвивает Драко и душит его. Помню, как он вел меня за руку, а я шептала, что не хочу стоять с краю, и он уступил мне свое место пятого. Кто же знал, что так получится? Раньше, давным-давно, я страшилась каких-то галстуков. Девчачьи глупости. Сейчас живая — живее, чем человек, — шестерка стала моим боггартом. Привидение превращается в цифру, подходит к высокому зеркалу и начинает завязывать на шее платок — медленно, обстоятельно, любуясь собой. Оборачивается ко мне и подмигивает. В своем бессилии я дошла до того, что сняла со стен все зеркала в доме — наверное, я сумасшедшая. Ведь прошло уже шесть лет после казни, а мне до сих пор снится любимая и ненавистная, злобно ухмыляющаяся цифра шесть. 6 октября 2010