runaway train

Нил Джостен сравним с весной. С этим переменчивым, непостоянным временем, когда противный прилипчивый холод с отголосками зимы граничит с одурманивающей теплотой и нежностью. Когда после череды невыносимых дождливых дней, наполненных хмуростью и клокотливостью туч, приходит первый цвет липких почек, обволакивающая ласковость первых пробившихся лучей и осторожные поцелуи в солнечные веснушки. Нил Джостен мог годами убегать, прятаться, скрываться, натягивать тысячи и тысячи различных масок, врать всем и не доверять никому, но сквозь стену напускного, когда-то необходимого безразличия он полностью пронизан глубокой привязанностью и неизмеримым желанием помочь, защитить тех, кто дорог, небезразличен, любим. Сквозь все жизненные тернии он добрался до своих приземлённых звёзд. Шуршание телевизора на фоне приятное, даже в некоторой степени успокаивающее, а скользящие по стенам гостиной близнецов белые полосы заполняют пространство мягким светом, искрятся в свете догорающего заката. Непривычное умиротворение растекается сладкой речкой по общежитию. Спокойно. И на душе — тоже. Даже привычные шумные телодвижения Хэммика, активно жестикулирующего на все события в фильме, не могут перебить хрусталём повисшее чувство полного умиротворения. Нил косится на кровавые языки заката, пляшущие по оконному стеклу, жалюзи и телевизионной тумбе, серому и жёсткому ковролину и сбитых в кучу креслах-мешках. Уставшее, полусонное сознание отчаянно подмечает каждую деталь, до которой может дотянуться: серебрящееся пылинки на полках с учебниками, брошенный в угол потрепанный рюкзак, торчащая из ящика форма кого-то из близнецов, сладкая липкость пальцев на прозрачном стакане в руке Эндрю, тонкая, розовая трубочка, обхватываемая губами, еле касающиеся дальней стены лучи, подсвечивающие узоры на стенах. Нилу кажется, что если он сейчас что-то упустит, не удосужит своим тяжёлым, вымотанным взглядом, то всё рассыпется в чёрную, тлеющую труху, разрушится как неустойчивый карточный домик. Не заметит стекающих по стакану Ники капель коктейля — и он снова в руках Лолы, держащей наготове в руке прикуриватель. Не увидит множество раскрытых тетрадей по химии и биологии Аарона — и вокруг останется лишь темнота багажника и удушающий запах снотворного. Не обратит внимания на сложенную на стул форму Кевина — и опять будет бороться насмерть за свою жизнь с отцом, решительно и угрожающе держащим в руке тесак. Всё вокруг — такое неожиданно родное, жизненно необходимое, как глоток свежего воздуха после тяжёлой тренировки. И важное. Важное до щемящей боли в сердце, до подрагивающих плеч и сводящих судорогой пальцев. Важно настолько, что готов сейчас броситься спасать, держать, бороться, зубами грызть землю за шанс остаться, исправиться, не уходить.       — Нил? — тихо окликает Эндрю, сидящий рядом, наблюдая за всё более и более напрягающимися мышцами спины младшего. Нил и не заметил, как до побелевших костяшек сжал отворот своей толстовки, грозясь вот-вот оторвать её. Пальцы отдают неприятным покалыванием, пока он пытается распрямить их сквозь пронизывающую до костей резь, в сотый раз рассматривая пластыри по всей поверхности кожи. Лицо всё же сводит сводит от боли — не то физической, не то душевной.       — Не смотри. Не вспоминай то, что уже прошло, — всё также тихо проговаривает Миньярд, окончательно расслабляя пальцы Джостена, аккуратно переплетая их, стараясь не причинить лишней боли. — Выдохни. В противовес Нилу, Эндрю Миньярд был глубокой, тёмной осенью. С царапающимся ветром и кусающимися первыми заморозками, с хрупкой наледью на черноводных лужах и остроконечным инеем на промёрзших ветвях деревьев. Он от себя отгоняет всех, отталкивает своей мрачностью и недружелюбностью, заставляет гневно плеваться на столь неприглядный вид, но в самых потаённых глубинах, в самых дальних уголках колющейся иголками души хранит незримую, необъятную сердечность, порой непонятную, но согревающую в самый сложный миг жизни. Как дотлевающий свет в потухающих окнах домов, он являет собой необходимое, желанное тепло в холодный, пасмурный день. Эндрю осторожно тянет Нила на себя, заставляя откинуться на мягкое кресло-мешок, шуршащее своей набивкой. Не отпускает, ждёт, пока Нил сделает глубокий выдох, опуская напряжённые до ужаса плечи, потирая фалангой большого пальца неповреждённую кожу. Успокаивает. Такой маленький, почти незаметный жест, но так много значащий. Он переключает своё внимание на экран с очередным глупым фильмом только тогда, когда Джостен наконец поворачивается к нему, кротко кивая. Солнце окончательно убежало за горизонт, открывая небо бледному лунному диску и рассыпанным крупинкам звёзд, когда Нил позволяет себе вольность привалиться на Миньярда, уложив голову куда-то ему на плечо. Эндрю никак не реагирует, таким же невидящим взглядом следя за происходящими событиями на экране. Лишь крепче сжимает ладонь Нила в своей, свободной рукой перебирая на макушке непослушные рыжие вихры. Ненавязчиво, осторожно. Нила фильм не заботит от слова совсем, ему интереснее наблюдать за блуждающими бликами света по лицу Эндрю, за качающимися светлыми прядями, за сосредоточенным, но таким отсутствующим взглядом. Цепляется за дрогнувший кадык на шее, перебежавшую по плечам дрожь, тень от ключицы. В свете экрана Эндрю словно светящийся, флюоресцентно заряженный, искрящийся мелкими белыми кристаллами откуда-то изнутри — наружу. Нил не любуется, а откровенно пялится, притираясь чуточку ближе, втягивая носом аромат кожи — сигареты, смешанные с алкоголем, и что-то ещё, неуловимое. Что-то, принадлежащее только Эндрю. За окном листва шелестит от непоседы-ветра, а здесь, в небольшой общажной гостиной с вусмерть пьяным Ники, клюющим носом Кевином и дремлющим за столом Аароном Нил чувствует — себя как никогда и нигде — дома. Эндрю чуть сползает вниз, позволяя Нилу улечься на нём удобнее, всё так же осторожно смахивая с его лица отросшие прядки. Просто так, внезапно, словно это ничего не значит. И то, что он прижимает его к себе ближе, касаясь пересохшими губами лба, и заалевшие кончики ушей, и сбившееся дыхание — тоже ничего не значит. Нил улыбается краешком рта, кротко, едва заметно, но так благодарно и искренне. С Эндрю словно всего мира с его бесконечными проблемами нет, лишь они и всеразливающееся, бесконечное, поглощающее чувство безопасности, свободы. С Эндрю — как ни с кем другим, да простят его старшекурсники.       — У меня что-то на лице? — хрипло от долгого молчания интересуется Миньярд, приподнимая в вопросе бровь.       — Мой взгляд, — ничуть не стушевавшись, отвечает Нил.       — Удивительно, его я как раз и чувствую последние двадцать минут, — ехидничает Эндрю.       — А что ты ещё чувствуешь? Нил приподнимается на руках, чуть хмурясь от боли, снова прострельнувшей пальцы, но всё ещё желая заглянуть в ореховые глаза напротив. Смотрит пристально, словно желая выискать ответы на все свои бесконечные вопросы, но видит лишь блики уставшего телевизора и невероятное, плещущееся на самом дне радужки тепло. Улыбается так по глупому, осторожно рукой убирая прядку за ушко Эндрю, невесомо проводя пальцами по серебрящейся щеке, не сводя взора с его лица. Миньярд прослеживает этот жест взглядом, перехватывая запястье и прижимая его к груди, к остервенело бьющемуся сердцу.       — Что ненавижу тебя на девяносто девять процентов. Нил тихо смеётся, укладывается обратно. Ему вполне достаточно такого завуалированного признания — главное, что честного. После бесконечных игр в правду они имеют гораздо больший вес и значимость, чем громкие, зачастую ничего не значащие, пустые слова. Тем более, пока Эндрю держит его ладони в своих, кончиком носа касаясь расслабленно лба, фырча от его пушистых волос, позволяет быть ближе, касаться себя, обнимать, он ощущает себя самым счастливым на свете. Когда титры один за другим скрываются за чёрной каймой экрана, Нил уже вовсю сопит на плече Миньярда. В комнате стоит непривычная тишина, разбавляемая лишь копошениям двоих и тихими посапываниями Ники, свернувшегося клубочком у подножия своей кровати с ведёрком растаявшего мороженого в руках. Общежитие вместе с Лисами полностью погрузилось в сон.       — Нил, — тихо зовёт Эндрю, пробегаясь кончиками пальцев по щеке, кромке волос, полоске кожи на шее, не скрываемой одеждой, — Нил, нужно лечь. Джостен, смаргивая дрёму с ресниц, недовольно морщит нос, стараясь привести сознание в относительный порядок. Убаюканный монотонным звучанием телевизора, ему категорически не хотелось вылезать из окутавшего с ног до головы тепла чужого тела рядом. А прикосновения к шрамированной щеке с отпечатком чужой толстовки, мягкие поглаживания по ней ничуть не помогали взять себя в руки. Луна хитро смотрит в окна, наблюдая за развернувшейся немой сценой — Нил, старающийся не свалиться на пол из-за помутнённой сном головы, и Эндрю, ведущий его к кровати, крепко держа за руку.       — Я пойду к себе, — Нил порывается покинуть комнату близнецов, но Эндрю ловко перехватывает его, без зазрения совести пользуясь ещё не испарившейся сонливостью, и тянет к своей кровати дальше.       — Не думаю, что, — быстрый взгляд на электронные часы, горевшие зелёным светом, — в два часа и пятнадцать минут Мэтт и Дэн готовы принять тебя к себе третьим. Останься. Эндрю смотрит проникновенно, в душу самую, придерживает за израненное запястье так осторожно, мягко, и сам весь сплошь и поперёк — мягкий. С его растянутой толстовкой, растрёпанными белобрысыми космами, внимательным взглядом тёмных глаз и робкой, настоящей улыбкой, открывающейся лишь Нилу и то — только ночью. Несмотря на спрятанные большую часть времени ножи в повязках, острый язык и вполне реальную возможностью задушить кого-то голыми руками — мягкий. Нил, не долго думая, забирается к нему. Неприятный слуху скрип на секунду нарушает воцарившуюся в спальне идиллию, от чего Ники что-то прокряхтел со своего места, но тут же быстро успокоился. Удостоверившись, что все действительно спят, Эндрю уверенным взмахом руки накидывает пушистый оранжевый плед и ложится рядом с Нилом, что не сводил с него полувосхищенного взора. Прижимает его к себе ближе, обнимает, перебегает пальцами по позвоночнику, позволяя себе забраться под толстовку и в очередной раз изучить каждый шрам, каждый рубец на потянутом торсе. Выдыхает слишком рвано и громко для ночной тишины, прикрывая глаза в немом наслаждении, продолжая блуждать руками по чужому телу. Нил снова касается чужой щеки, вырисовывая большим пальцем одному ему известные узоры, щекотит прикосновениями шею, поднимается выше, цепляя мочку уха, зарывается дрожащими пальцами в волосы Миньярда, слегка треплет их, оттягивает. Делит с ним одно дыхание — тяжёлое, прерывистое, касается кончиком носа чужого, придвигая к себе ближе. Эндрю смотрит непроницаемым, лишь кажущимся незаинтересованным взглядом в глаза напротив — и бесповоротно и окончательно тонет в их игристой лазури.       — Да или нет? — хрипло, в самые губы спрашивает Эндрю, чуть задевая. Дразнится.       — Да. Ты знаешь, что всегда да. Нил, цепляя кончиками пальцев чужой подбородок, подаётся вперёд первым. Касается губ осторожно, почти что трепетно, задевая их по очереди, словно боясь разрушить столь хрупкий момент единения, доверия. Миньярд ухмыляется уголком губ, свободной рукой направляя голову Джостена под удобным для них обоих углом, всё ещё немного дразнясь, выбивая из младшего тихие возмущённые вздохи, но наконец целует. Аккуратно, медленно, прихватывая верхнюю губу своей, кусая её, проходясь по ней языком, переключаясь на нижнюю, прижимая к себе ближе и ближе. Внутри трепещет и мечется невероятной силы чувство, расщепляя сознание в атомы, разрезая нервы в мелкие нитки, заставляя полностью отдаться ощущению холодных пальцев на своей шее, ведущих неровные полоски и выбивающие предательские мурашки, от касаний влажных губ к подбородку, щекам, от крепко сжатой ладони в волосах, судорожно сжимающих их. Эндрю отстраняется, скользя стеклянным взглядом по раскрасневшемуся лицу Нила с приоткрытыми, искусанными губами, дыша загнанно, неровно, но снова притягивает его для поцелуя. У Джостена внутри что-то неумолимо рвётся, крошится на мельчайшие куски, заставляя желать большего, обладать полностью, не отпускать ни на один чёртов миллиметр. Но сейчас, на небольшой кровати в объятиях ночи и Эндрю Миньярда, «социопата и полного психопата», он отдаётся полностью, позволяя терзать свои уже покрасневшие губы дальше, дёргать за волосы, направляя, оставлять розовеющие следы на шее и целовать, целовать, целовать. Нил всё же спускается короткими, влажными поцелуями ниже, чувствуя, как под толстовкой Миньярда напрягаются мышцы, но не останавливается. Прикусывает кожу под подбородком, ощущая дрожь тела губами, зализывая укус и целуя дальше, ниже. Едва ощутимыми касаниями проходит вдоль всей открытой полоски кожи, пока до слуха доносятся задушенные выдохи Эндрю, а его руки нещадно сжимают чужие предплечья. Нил улыбается, цепляет зубками нежную, тонкую кожу, щекотя прикосновениями, не забывая оставлять мягкие отпечатки губ. У Эндрю внутри словно адское пекло, неумолимо убивающее в нём всё живое, сжигая все чувства подчистую, выплавляя из него совершенно другого человека. Он не выдерживает, пальцами хватая Джостена за подбородок, заставляя оторваться, и затыкает очередным глубоким поцелуем, не позволяя ничего возразить. Нил плавится в ощущении чужого контроля и силы, изувеченными руками прижимая за искусанную шею ближе. Объясняться перед одногруппниками он будет позже, а сейчас есть лишь чувственные поцелуи, прерывистые вдохи и весь Эндрю Миньярд в его распоряжении. Он дарит ещё несколько коротких чмоков по уголкам губ и в заалевшие щёки, проводя ладонью по всклоченным рыжим волосам, сияющим в лунном свете, внимательно следит за меняющимися эмоциями в лице напротив. Нил смотрит в ответ благодарно, улыбается довольно, рассматривая собственные отметины на чужой шее, яркий румянец на скулах, тень от подрагивающих ресниц над ореховыми радужками. Эндрю последний раз касается чужих губ, обнимает поперёк живота крепче, стараясь быть как можно ближе. Нил, одурманенный поцелуями, устраивается удобнее на чужом плече, пряча улыбку где-то в сгибе, прислушивается к восстановившемуся дыханию.       — Спи. Завтра Кевин убьёт на тренировке. Нил хрипло посмеивается, совсем забыв про других обитателей комнаты, и льнёт ближе, укутанный в махровый, тёплый плед с большой белой лисьей лапкой и теплоту и незримую заботу, даримую ему каждую секунду этой ночи. Луна зачарованно наблюдает, как дыхание обоих выравнивается окончательно и Эндрю, перестав вырисовывать круги по шрамам на плечах Нила, тоже проваливается в сон.