Дары волхвов

Тихон с некоторых пор часто думает о дружбе. Наблюдать за Ваней — как играть с самим собой в игру «обман ожидания», потому что Янковский оказывается вообще не таким, как Тихон изначально думал. Холодная вежливость за пару недель сменяется на искреннюю заинтересованность, молчаливость — на болтовню, а услужливые улыбки на чуть повизгивающий смех. Тихон же, в свою очередь, от привычной легкости в общении приходит к тягучему ощущению чего-то ужасно тёплого в груди, которое он для себя карандашом на полях маркирует «дружбой». Возможно, поэтому, теперь так часто задумывается о границах и значениях этого понятия. Думает о том, что дружба — это, наверное, про умение делиться. Делить с Ваней быт вагончика, съемочный процесс и большую часть часов в сутках оказывается, на самом деле, не так уж сложно. Тихон, вообще, не жадный и не брезгливый, да и будь он таким, ни за что не выжил бы в общаге. Но Ваня, в свою очередь, оказывается ужасно рассеянным. «Тиш, я зарядку где-то посеял, возьму твой провод?», «Бля, забыл постирать толстовку. Можно я твою бежевую погоняю сегодня?», «Свой кофе пролил у кассы. Я отопью у тебя немного?», и так по кругу. И смотрит вроде ровно, но глаза встревоженные. Как будто действительно думает, что Тихон ему может отказать. Вообще, может, конечно, но не отказывает. Хотя бы потому, что, если одолжить Ване зарядку, он чуть кивнёт головой и смущенно улыбнется уголком рта. Если отдать толстовку, то утонет в ней, натянет ещё капюшон и солнечные очки сверху и будет похож на плохого рэпера новой школы. У Тихона в такие моменты появляется плохо объяснимое и плохо контролируемое желание сжать его в объятиях. Просто, чтобы проверить, осталось ли ещё там тело, или его всего съела толстовка. Если отдать кофе, то Ваня за последующие полчаса оживет, начнет кидаться смешливыми взглядами и много разговаривать. Впрочем, Тихон уверен, что самое сложное — делиться едой. Как-то раз, уже на съемках в Карелии, Нужный ближе к вечеру подгоняет им чебуреки с сыром, со словами «всё что осталось, для вас сберег». Тихон считает, что три чебурека на двоих — это издевательство и никак иначе. — Ты будешь? — Ваня смотрит вопросительно, указывая на один оставшийся. «Конечно, буду, — хочется ответить, — они ужасно вкусные». Тихон думает, что вообще невозможно наесться одним чебуреком, будучи взрослым мужчиной в полном расцвете сил. Но потом он смотрит на Ваню, на его полный надежды взгляд и приподнятые брови, и думает, что пошло оно всё к той самой матери. — Не-е, бро, — он откидывается на спинку кровати, для максимальной убедительности похлопывая себя по животу, — бери. Я и так объелся уже. Кажется, что только разрешения Ваня и ждал: тут же берет и заламывает всё в рот чуть ли не за два укуса, выглядя при этом каким-то даже неприлично счастливым. Тихон смотрит на то, как он довольно набивает щёки и совершенно забывает, почему вообще изначально не хотел делиться. Тихон думает, что дружба — это, наверное, про умение принимать. Ваня, оказывается, разговорчивый. Чем сильнее они вступают в зоны доверия друг друга, тем пропорционально большим количеством мыслей он начинает делиться. Становится чуть более прилипчивым, чем можно было ожидать вообще. Порой, просто не замечает, как начинает болтать без умолку. Порой, не совсем вовремя. — Понимаешь? По сути, искусство — это всегда движение от нуля к единице, и мы в любом случае остановимся в пиковой точке, которой станет белый лист, — его глаза наверняка горят увлеченно, но с соседней кровати в темноте не видно. — Если бы я на режиссерское пошел, то экранизировал бы на новый лад «Дары волхвов» О. Генри. Тихон думает, что если бы существовала премия «Самый артхаусный фильм года», все идеи Вани наверняка взяли бы там первое место. — Ванько, — он выдыхает в подушку, усиленно соображая, как оформить слова так, чтобы не обидеть. Но в итоге просто бухтит, — неважно. Так что там про белые листы? На часах под полночь, смена с шести, а прошлой ночью они уже смотрели фильм и проспали в итоге часа четыре. У Тихона чудовищно слипаются глаза. Но Ваня по-детски эмоционален, растекается мыслями по древу и совершенно не фильтрует речь, бойко переходя от темы к теме. Тиша честно старается держаться в сознании, но в какой-то момент просто отрубается. На следующий день Тихон клюёт носом, но Ваня бросает на него такие благодарные взгляды, что сонливость стремительно забывается. Больше, чем разговаривать, Янковский, кажется, любит смотреть. Пристально и из-под бровей, сосредоточенно, будто изучая насекомое под микроскопом. — Ты чего? — с непривычки Тихона это, мягко сказать, смущает. Он стоит в одной штанине, одеваясь перед сменой, когда ловит на себе изучающий взгляд. Ваня молча пожимает плечами, даже не пытаясь отвести глаза и выглядя совершенно невинно. Как будто это общепринятая норма — рассматривать людей, когда они делают буквально что угодно. — Будешь? — он не знает, что сказать, когда в очередной раз видит подобный пристальный взгляд на себе, пока ест. Ваня только отмахивается, незаинтересованный предложением. Но и смотреть, как Тиша расправляется с апельсином, прекращать явно не собирается. Тихон не знает корней этого поведения, не знает, как на него реагировать. Поэтому решает просто принять. Тихон думает, что дружба — это, наверное, про умение прощать. — В кадре всё неправильно, я совершенно негармонично смотрюсь! Нужно переснять, точка. Когда Ваня ссорится с Нужным, отстаивая какие-то свои позиции по сцене, в поле зрения лучше вообще не лезть. Ну, Тихон это усваивает чуть позже, а пока старательно встревает, пытаясь успокоить явно не по делу взведенного Янковского. В ответ на очередное «да ладно тебе, Ванько» он получает такой холодный взгляд, которым, кажется, можно убить, а потом чёткое и резкое: — Отвали щас, а. Ваня отпихивает его руку, тянущуюся было к плечу, и уходит дальше воевать с режиссером. Такого приказного тона грех не послушаться, поэтому Тихон отходит на второй план и благоразумно решает более не мешаться. Он не то, чтобы обижается, но до конца рабочей смены к Ване подходит исключительно под камерой на общих кадрах. Режиссер кричит им, что у них не та динамика, не те взгляды и вообще «что случилось, парни, где мой Шустов и Ильин?». А Тихон тем временем ловит на чужом лице нечитаемое, незнакомое доселе выражение. Их обоих хватает ровно до вечера. Тиша возится у раковины в трейлере, когда слышит тихие неуверенные шаги, а потом крупно вздрагивает от ощущения прижимающегося со спины тела. — Извини. Ваня утыкается тёплой щекой куда-то в основание шеи и сильнее сжимает руки поперек чужой груди. Пыхтит немного, добавляя: — Я — мудачьё. Тихон думает, что обижаться, особенно долго, особенно на Ваню, это, наверное, просто не его. Улыбается широко, пользуясь тем, что его лица не видят, и бурчит только: — Да ладно, я тоже не подарок.

***

И это, пожалуй, правда. Он ненавидит складывать вещи, каждый раз жалея на это абсолютно никому не нужное занятие несколько секунд. Обычно, все его футболки, худи или штаны просто свалены кучей внутри шкафчика. Когда он, однажды, обнаруживает их идеально сложенными, то совершенно искренне удивляется. Все последующие разы волшебного превращения своей груды мятой одежды в красивую стопку Жизневский сопровождает вопросительными взглядами на Ваню, который в ответ только легко улыбается и плечами пожимает. Тихон тогда думает, что дружба — это, видимо, про умение помогать. Кроме того, Тихон ведь — настоящая сова. Последние лет четырнадцать, за которые недосып становится привычной штукой, он убеждает себя, что давно надрессировал свой организм без проблем просыпаться. Но единственное, что на деле он умеет мастерски — так это мгновенно отрубаться в любом подходящем и не очень месте. В автобусах, машинах, на вокзалах и просто на траве в перерыве между кадрами. В очередной из таких разов Тихон просыпается от странного ощущения, и быстро понимает, что его едва ощутимо гладят по плечу. — Эй, бро! — щелчок двери трейлера и голос, кажется, Ромки. Тихону ужасно лень открывать глаза и проверять. Он, всё ещё туго соображая, запоздало осознает, что лежит, уткнувшись лицом кому-то в колени. Кому-то определенно очень теплому и немного костлявому, а ещё доброму и замечательному. — Т-ш-ш, — шипит Ваня сверху. — Что случилось? Курцын подвисает секунд на пять, а потом бормочет: — Да просто хотел Тише мемас показать. Ваня едва слышно вздыхает. — Не видишь, спит человек? — спрашивает шёпотом. — У нас ещё пятнадцать минут перерыва. Курцын уходит, бурча под нос что-то вроде «да ладно-ладно», а поглаживания Тихона по плечу незамедлительно возобновляются. Он, наверное, никогда об этом с Ваней не заговорит. Но улыбку сдержать всё равно не получается. Тут же думает, что ошибался все прошлые разы, и дружба — это про заботу. Они сидят на улице, негромко разговаривают, жрут принесённые кем-то из каста куски холодной пиццы. Ваня не вылезает из его, Тихоновой, толстовки и постоянно машет у чужой головы руками. Комаров гоняет. Или нет, может, дружба — про чувство защищённости? Тихону сегодня отчего-то не весело, но и не грустно — просто спокойно. И он упивается этим спокойствием, просто молчит и смотрит мечтательно, как Ваня о чем-то увлеченно болтает (кажется, NBA), невпопад жестикулируя. Видимо, дружба — про комфорт. Рассеянный и расслабленный мозг считает, что Ваня ужасно красивый и его нужно непременно прижать к себе. Нужно непременно любить его самой большой и чистой, простой человеческой любовью. Тихон собирается обо всем этом сказать, потому что знает, что будет понят правильно, но вместо этого почему-то выдаёт: — Будешь? — и показывает на последний кусок пиццы. Ваня с секунду гипнотизирует его взглядом, а потом откидывается назад, наигранно выдыхая и похлопывая себя по животу. — Не-е, бро, я и так уже объелся. Тогда Тихон думает, что дружба — это, наверное, просто про взаимность.